Как бы это сказать... я дома!

Полкниги за два дня. Я — всё.

Нет, серьёзно. Я выпал из реальности на 48 часов и, кажется, поставил личный рекорд. Половина книги за двое суток. Руки гудят, в клавиатуру въелась крошка от бутербродов, а перед глазами до сих пор пляшут строчки. Устал так, будто не писал, а таскал мешки с песком на плацу вместе с героями. Но это какая-то правильная, честная усталость — не выгорание, а когда сделал дело и теперь можно рухнуть лицом в подушку с чистой совестью.

Только что дописал главу, и в ней есть момент, который мне особенно дорог. Герои наконец добрались до дома Сетта. Помните Сетта? Груда мышц, гнущая подковы, вечно смущается и тупит в письменных заданиях?  И я, когда описыва его домл, поймал себя на мысли, что очень хочу там жить. Или, если по-честному, — я там уже жил когда-то.

Я не говорил, но многих персонажей я списываю с реальных людей (нет-нет, совпадения случайны, все вопросы к адвокату), но вот этот интерьер… его комната… она почти один в один похожа на дом моего детства. Те же карты на стенах. Те же книжки с закладками. Даже глобус — старый, с выцветшими морями, который пах пылью и приключениями. Я тогда ещё не знал, что стану писателем, но уже знал, что когда-нибудь придумаю место, куда хочется возвращаться.

Так что сегодня — без спойлеров, без намёков на сюжет. Просто кусочек атмосферы. Потому что иногда важно не то, куда бегут герои, а то, куда они приходят. Вот как выглядит убежище моего самого недооценённого персонажа.

Дом Сетта находился буквально напротив входа в казармы. Когда мы подошли ближе, я понял, что представлял его себе совсем иначе. Это было длинное двухэтажное здание, разделённое на несколько отдельных домов с общими стенами. Снаружи он выглядел слегка потасканным: краска на оконных рамах облупилась, деревянное крыльцо просело на одну сторону, а дверная ручка явно была заменена недавно и не очень умело — виднелись свежие царапины от инструментов.

В родительском поместье Эвереттов каждая деталь была выверена, отполирована, продумана до мелочей. Резные перила, мраморные полы, гобелены на стенах, портреты предков в тяжёлых рамах — всё дышало богатством, историей и силой. Но в этом доме не было истории, высеченной в камне. Здесь была жизнь — тёплая, непосредственная, настоящая. Сквозь замёрзшее окно я видел, как внутри горит очаг, отбрасывая на стены оранжевые отсветы.

Сетт толкнул дверь, и в лицо нам ударил запах. Горячий хлеб. Тушёное мясо. Какие-то травы, которые я не мог опознать. И тепло. Настоящее, обволакивающее, домашнее тепло, которое после нескольких часов на морозе ощущалось почти как прикосновение. Мы все трое выдохнули одновременно, и я почувствовал, как мышцы, которые я держал в напряжении с самого форта, начали расслабляться.

— Мам, я дома! — крикнул Сетт, стягивая сапоги. — И я не один!

Из кухни, вытирая руки о передник, вышла женщина. Она была невысокой и чуть полноватой, с тёплыми карими глазами и мягкими чертами лица, которые делали её похожей на всех матерей мира одновременно. Светлые волосы, тронутые сединой, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Передник был в муке, а на щеке красовалось пятно от сажи — видимо, она только что подбрасывала дрова в печь.

— Сетт, мальчик мой! — начала она и тут же осеклась, увидев нас. Её взгляд метнулся по нашему виду: моя разбитая голова, окровавленная повязка Кэт, исцарапанное лицо сына. — Святые угодники! Что с вами случилось?!

— Долгая история, мам, — начал Сетт, но она уже не слушала.

— Быстро на диван! Все трое! — её голос приобрёл ту особую командную интонацию, которая не терпит возражений. Я узнал этот тон. Так говорила Мария, когда я в детстве возвращался с прогулки промокшим до нитки. Так говорила матушка, когда отец приходил с очередным ранением и пытался делать вид, что всё в порядке. — Сетт, помоги девушке! А ты, молодой человек, — она указала на меня пальцем, — держись за перила, а то упадёшь прямо на мой чистый пол!

— Я в порядке, правда, — попытался возразить я.

— Ты бледный как поганка, — отрезала она. — Марш на диван!

Гостиная, в которой мы оказались, была небольшой, но каким-то чудом вмещала в себя всё, что душе угодно. Старый диван, обитый выцветшим ситцем, соседствовал с массивным креслом, на спинку которого был небрежно наброшен шерстяной плед, связанный из разноцветных квадратов. Вдоль стен громоздились полки, и на них, помимо книг, теснилась уйма вещей: медный чайник с помятой крышкой, коллекция пустых стеклянных флаконов, три подсвечника разной высоты, корзинка с клубками пряжи и деревянная шкатулка, доверху набитая старыми пуговицами. Над каминной полкой висела картина — неумелый детский рисунок в самодельной рамке, изображавший, судя по подписи корявыми буквами, «папу в бою». Папа на рисунке держал меч размером с дерево, а враги вокруг него были просто чёрными кляксами. В углу, у окна, стоял старый сундук с откинутой крышкой, из которого выглядывали краешки одеял и подушек — видимо, на случай, если гостей окажется больше, чем планировалось.

А пока мы втроём сидели на старом, но удивительно удобном диване, обитом выцветшим ситцем, и смотрели, как мама Сетта роется в огромной аптечке, которая больше напоминала сундук с сокровищами. Бинты, мази, настойки, сушёные травы, маленькие стеклянные пузырьки с чем-то, что пахло спиртом и ещё бог знает чем. Мама Сетта работала в городском госпитале медсестрой уже почти тридцать лет, а по тому, как ловко она управлялась со всем этим арсеналом, я понял, она уже давно вышла на уровень настоящего целителя, только без магии.

Первой она занялась Кэт. Без лишних церемоний отодвинула её руку, которой та прикрывала рану, и присвистнула.

— Глубокая, но чистая по краям. Ты прижигала?

— Да, — Кэт поморщилась, когда Марта начала обрабатывать края раны какой-то жгучей настойкой. — Огнём.

— Умница. Шрама почти не останется, если будешь мазать вот этим, — она сунула Кэт в руку маленькую баночку с тёмной мазью. — Два раза в день. Утром и вечером. Не ленись.

Потом она повернулась ко мне. Её пальцы ощупали мой затылок, и я зашипел от боли.

— Сотрясение, — констатировала она. — И приличная шишка. Глазами за моим пальцем следи.

Я подчинился. Палец двигался влево, вправо, вверх, вниз. Марта удовлетворённо кивнула.

— Зрачки реагируют нормально. Это хорошо. Но тебе нужен покой, молодой человек. Минимум день. Никаких резких движений, никакой магии, никаких драк. Понял?

— Понял, — ответил я, хотя оба мы знали, что выполнять её предписания я не буду.

И только после того, как она закончила с Кэт и мной, Марта повернулась к Сетту. Тот сидел смирно, но на его губах играла лёгкая усмешка.

— Знаешь, мам, — произнёс он, пока она ощупывала его расцарапанное лицо, — это немного обидно. Ты сначала помогаешь моим друзьям и только потом — мне. Родному сыну, － Сетт драматично поднял указательный палец вверх и слегка потряс им, － Я вообще-то тоже пострадал.

Он говорил с усмешкой, без тени упрёка. Но его мама восприняла его слова совершенно серьёзно. Она упёрла руки в бока и посмотрела на него тем самым взглядом, от которого, я уверен, даже Гаррет Стоун съёживался и мечтал провалиться сквозь землю.

— Ах, обидно ему! — воскликнула она. — Ты, значит, привёл в дом друзей — друзей, заметь, раненых! — и ждёшь, что я брошу их истекать кровью, пока буду осматривать твои царапины? Ты вообще подумал своей головой, Сетт Стоун? Девушка едва на ногах стоит, у молодого человека сотрясение, а ты сидишь и думаешь только о себе! Я тебя такому учила?

— Мам...

— «Мам» он говорит! Твои друзья нуждались в помощи больше, чем ты. Я обрабатываю травмы по тяжести, а не по родству. И если тебе это кажется несправедливым, значит, ты просто невнимателен к тем, кто рядом с тобой. А теперь сиди смирно и дай мне закончить.

Сетт бросил на нас беспомощный взгляд, и Кэт прыснула в кулак. Я тоже не сдержал улыбки, хотя голова трещала.

— Мама Сетта — мой новый любимый человек, — прошептала Кэт.

*Отрывок удален во избежание спойлеров*

Я почти не участвовал в разговоре, лишь изредка вставлял короткие реплики, когда кто-то из них поворачивался ко мне за подтверждением. Марта пару раз бросала на меня внимательные взгляды, но ничего не говорила. Она понимала. Все они понимали.

Когда Кэт и Сетт добрались до событий этого вечера, атмосфера изменилась. Смех стих. Марта слушала молча, не перебивая, и её лицо становилось всё серьёзнее. Когда Сетт закончил, она с минуту сидела неподвижно, а потом поднялась, отряхнула передник и направилась обратно к печи.

— Значит так, — произнесла она, и её голос снова стал бодрым и деловитым. — Ужин будет готов через полчаса. Придётся увеличить порции — я не рассчитывала гостей. Сетт, займи друзей чем-нибудь.

И она скрылась на кухне, оставив нас одних.

*Отрывок удален во избежание спойлеров* Я чувствовал, как веки наливаются свинцом, как каждая мышца ноет, как голова пульсирует в такт сердцу. Кэт сидела, откинувшись на спинку дивана и закрыв глаза. Сетт смотрел в одну точку на стене и, кажется, вообще не моргал.

Неожиданно хлопнула входная дверь, и в дом вошёл Гаррет. Он стряхнул снег с сапог и вдохнул запах еды.

— Прямо к ужину! Марта, ты чудо! — объявил он с таким довольным видом, что я впервые увидел в нём не сурового командира, а обычного человека. Уставшего. Голодного. Счастливого оттого, что он дома.

Марта вышла из кухни, и я увидел, как её лицо осветилось. Она подошла к мужу, он обнял её — крепко, по-хозяйски, — и они поцеловались. Не затянуто, не напоказ, а так, как целуются люди, которые прожили вместе два десятка лет и всё ещё рады видеть друг друга. Кэт улыбнулась и отвела глаза. Сетт закатил глаза с видом человека, который видел это тысячу раз, но на его губах тоже мелькнула улыбка. А я... я почувствовал укол зависти. Такой острой, что на мгновение перехватило дыхание. Мои родители уже никогда не поцелуются. И Блэр... я заставил себя не думать об этом.

— Все за стол, ужин готов! — скомандовала Марта, высвобождаясь из объятий мужа. — Живо!

— Я, наверное, пойду спать, — тихо произнёс я. — Очень устал. Спасибо за помощь, госпожа Стоун, но я правда не голоден.

— Ерунда, — отрезала Марта. — Ты едва на ногах стоишь именно потому, что не ел. Посмотри на себя — кожа да кости! Тебе нужно поесть, и точка.

— Она права, сынок, — поддержал Гаррет, и в его голосе прозвучала та самая забота, которую он обычно прятал за суровостью. — Отоспаться успеешь. А горячая еда сейчас нужна тебе не меньше, чем сон. Идём, не заставляй Марту ждать. Она этого не любит.

— За стол, молодой человек. Хотя бы немного. И не спорь с женщиной, которая держит в руках половник, － Марта прижалась боком к Гаррету и, обняв его за талию, повела в сторону кухни-столовой.

Я сдался.

Кухня и столовая были единым пространством, и здесь царил тот же дух: всё нужное, всё пригодится. Над печью, на гвоздиках, висели пучки сушёных трав и связки лука, а вдоль стены тянулся длинный стол, сколоченный явно руками хозяина. На столе, среди тарелок и кружек, примостились банка с вареньем и маслёнка в виде улыбающейся коровы. Старые стулья, доставшиеся явно из разных гарнитуров, не совпадали ни по цвету, ни по высоте, но это делало их только уютнее. Всё здесь было сделано своими руками, починено, подлатано, приспособлено — и каждая деталь дышала теплом, какого не знали мраморные залы моего детства.

За столом было тепло и почти уютно. Марта расставила тарелки с дымящимся рагу, нарезала хлеб и разлила по кружкам горячий травяной отвар. Мы сели — я, Кэт и Сетт с одной стороны, Гаррет с другой, Марта во главе стола. Первые несколько минут ели молча, слишком уставшие, чтобы говорить.

Потом Кэт, подбирая хлебом остатки рагу, спросила:

— Господин Стоун, вы обсуждали план? Что мы будем делать дальше?

Гаррет отложил ложку.

— Обсуждали. Решили, что завтра утром снова соберёмся — уже вшестером, с вами троими. Нужно обсудить маршрут до Сендмарка, состав отряда и сроки. Двигаться будем быстро. Элиот, что ты можешь сказать о ритуале призыва? Он был точно таким же как и у нас? Расскажи подробнее.

— Да, отличий я не заметил, но времени на перемещение им понадобилось меньше. Их было всего трое... － опустив в тарелку взгляд я стал перебирать все детали ритуала, что мне удалось запомнить.

－ Трое? Дорон, Верна, кто был третий? － Гаррет слегка наклонился над столом излучая крайнюю заинтересованность.

－ Я видел мага света, — я поднял взгляд  — Того, что творил круг призыва на поляне. Высокий, с золотым посохом. У него на лбу такой же символ энтропии, что и у Верны, но, не знаю, будто выглядит более старым, более...

— Аурум, — перебил Гаррет, и в его голосе прозвучала мрачная уверенность. — Его зовут Аурум. Когда-то он был личным учеником Лукаса. Ещё до того, как Лукас стал тем, кем он стал сейчас.

— Личным учеником? — переспросила Кэт.

— Да. Лукас взращивал его почти с самого детства. Относился к нему почти как к сыну. Аурум был очень одарённым — один из сильнейших магов света, которых я когда-либо видел. И он был предан Лукасу безоговорочно. Когда началось восстание, он даже не колебался — просто ушёл за ним. Они вместе творили... — Гаррет осёкся.

— Так! － Марта бросила в тарелку приборы, те громким лязгом упали на стол, — Вам мало ужасов, которые вы пережили?

— Нет, — он покачал головой. — Прости, Марта. За столом такие вещи рассказывать не стоит.

— Вот именно, — Марта кивнула и строго посмотрела на мужа. — За столом — ни слова о жестокостях. 

Гаррет притих и вернулся к еде. Я наклонился к Кэт и Сетту и прошептал:

— Видимо, это какая-то общая тенденция: все военные мужчины боятся собственных жён.

— Тогда, может, этих жён и нужно ставить генералами? — так же шёпотом ответила Кэт. — Представляешь: армия под командованием Марты Стоун. Война закончилась бы за неделю. Враги просто не выдержали бы её взгляда.

Мы тихонько захихикали. Сетт попытался сдержать смех, но у него не получилось. Гаррет поднял глаза и одарил нас таким взглядом, что мы мгновенно стихли.

— Я всё слышал, — произнёс он.

— Конечно, слышал, — отозвалась Марта, не скрывая улыбки. — Умные мысли всегда звучат громко.

После ужина Марта решительно отобрала у нас тарелки и заявила, что Сетт поможет ей с уборкой, а мы с Кэт должны немедленно отправиться наверх и ложиться спать. Кэт попыталась возразить, но Марта была непреклонна.

— Ты ранена, он с сотрясением. Вас двоих даже на кухню пускать нельзя — вы там уснёте стоя. Наверх, живо!

— Я быстро, — пообещал Сетт. — Только посуду помою. Идите пока. Только ничего не обсуждайте без меня!

— Какие уж тут обсуждения, — пробормотал я. — Я сейчас даже собственное имя забуду.

Марта уже гремела посудой на кухне, когда Сетт окликнул её:

— Мам, а где те матрасы, которые ты из казармы притащила?

— В кладовке под лестницей! — отозвалась она. 

— Мама стащила их из казарм в прошлом году, списанные! Их нужно было выбросит, а она забрала! — Сетт вздохнул, — у нее натура такая: всё в дом, даже самое ненужное. Зачем нам пять старых матрасов?

— Нужно всё! — донёсся с кухни её возмущённый голос. — Вот видишь — пригодились же! О чём ты вообще думал, когда приглашал друзей на ночлег? Что они на голом полу будут спать? Или ты вообще не думал? Типичный мужчина!

Мы с Кэт переглянулись и, не сговариваясь, начали подниматься по лестнице, пока перепалка не перекинулась и на нас. Комната Сетта находилась на втором этаже, сразу за узким коридором. Я толкнул дверь и замер на пороге.

Это было... неожиданно.

Комната Сетта, несмотря на идеальный армейский порядок, оказалась полна неожиданных для меня вещей. У окна, выходящего на тренировочный плац казарм, стояла кровать, застеленная серым покрывалом без единой складки. Подушка была взбита так, что напоминала кирпич. Но на прикроватной тумбочке, рядом с этой безупречной кроватью, громоздилась целая коллекция: старая кружка с отбитой ручкой, набитая карандашами разной длины; потрёпанный томик с десятком закладок; маленький жестяной солдатик, раскрашенный от руки, который, кажется, изображал самого Сетта в детстве — с непропорционально большим мечом и кривой улыбкой; и глобус. Настоящий глобус, на подставке из тёмного дерева, с полустёртыми линиями материков и выцветшими названиями морей.

У противоположной стены стоял письменный стол — небольшой, явно самодельный, с ножками чуть разной длины. На нём лежали стопка чистых листов, несколько остро заточенных карандашей и раскрытая тетрадь, исписанная мелким почерком.

Но самое интересное было на стенах. Одна стена была оклеена картами — настоящими, рабочими, с пометками и значками. Карта Солстейна, карта Бегонии с булавками на местах крупнейших сражений, даже карта города с множеством пометок на полях. Над картами висели листы пергамента: схемы боевых построений, вычерченные с геометрической точностью, списки книг с зачёркнутыми пунктами, записи о битвах.

В углу стоял деревянный манекен для отработки ударов, весь во вмятинах от кулаков. К его поясу была примотана верёвкой старая боксёрская груша. А рядом с манекеном, прямо на полу, лежали две пудовые гири — и между ними примостилась маленькая шкатулка с инструментами для резьбы по дереву. Манекен был не покупной. Сетт вырезал его сам.

На полке стояли книги — целых два десятка. Трактаты по военной тактике, история войн, биографии полководцев. И тут же — потрёпанные приключенческие романы с закладками: «Путешествие капитана на пиратском корабле», «Затерянный город в пустыне», «Тайна Чёрного ущелья».

Я подошёл ближе и провёл пальцами по корешкам.

— Сетт, — прошептал я. — что ты за человек?

— Что? — Кэт, осматривавшая манекен, обернулась.

— Посмотри на это! — я обвёл рукой комнату. — Карты. Книги. Закладки! Глобус! Он сам сделал манекен! Я думал, у него только гантели и меч, а он... он, оказывается, стратег с душой географа и библиотекаря!

— Я впечатлена, — призналась Кэт, подходя к полке и беря в руки один из приключенческих романов. — По-моему, ты сейчас расплачешься от восторга.

— Ты не понимаешь! — я схватил с полки маленькую деревянную фигурку солдата. — Я всегда думал, что Сетт — это просто сила. А он всё это время был вот таким. А я даже не знал!

— Ты ведёшь себя как ребёнок, которому показали новую игрушку, — Кэт улыбнулась и, отложив книгу, села на край кровати. Я сел рядом.

— Прости, — сказал я, ставя фигурку обратно. — Просто я никогда не был у него дома. Он всегда кучу причин не подпускать меня к нему и на сотню метров. А теперь я вижу это и не понимаю, почему он стеснялся.

— Потому что он — Сетт, — просто ответила Кэт. — Он привык быть тем, кого видят только снаружи. Мышцы, рост, боевая стойка. А то, что внутри, он прячет. От всех. Даже от нас.

Кэт, кстати, после осмотра комнаты сказала про Сетта фразу, которую я бы повесил эпиграфом ко всей книге. А Элиот повёл себя как ребёнок, дорвавшийся до музея. Я его понимаю.

В общем, книга пишется. Герои движутся. Я — тоже. Если вам интересно, что ещё скрывается за этой дверью и куда троица отправится дальше, — заглядывайте на огонёк. А я пока пойду лечиться чаем и горизонтальным положением.

Как вам комната Сетта? У кого в детстве тоже был глобус и карты на стенах — признавайтесь!