Пермские пельмени,

Чайник закипел. Тётя достала из холодильника ватрушку, порезала. Подвинула тарелку ко мне. Сама не ела. Смотрела в окно, на темнеющую улицу, и начала: — Знаешь, есть истории, которые начинаются с «жил-был нормальный мужик». А заканчиваются «а потом он вышел и опять за старое». Вот про одного такого я тебе расскажу. Пермь, конец девяностых. Михаил Малышев. Запомни фамилию. Она отломила кусочек ватрушки, покрутила в пальцах, положила обратно. — Он ничем не отличался от других. Работал, выпивал с друзьями. В 1999-м ему было 27 лет. И вот однажды он пригласил к себе домой 16-летнюю девушку. Но не за чай, как ты думаешь. — А зачем? — А затем, чтобы убить. Задушил. Расчленил. Мясо… не выбросил. Он слепил из него пельмени. И пирожки напёк. Угощал знакомых. Те нахваливали: «Михалыч, отличная начинка, сочная, а главное — мяско нежное». А он улыбался и наливал ещё. — Господи… — Потом он убил собутыльника. Тоже разделал. Тоже пустил на фарш. Но один раз ему не повезло: соседи почуяли запах. Вызвали ментов. Приехали, открыли дверь — а там разделочная доска, ножи, и в кастрюле суп. Экспертиза показала — человечина. — И что ему дали? — А вот тут самое интересное. Экспертиза признала его вменяемым. Полностью отдавал отчёт своим действиям. Суд дал ему что-то около 15 лет. Он отсидел большую часть. В 2010-х вышел. Тётя понизила голос. — И вот, прошло больше десяти лет. Все забыли. Кто умер, кто разъехался. Малышев живёт себе в Перми, в своей квартире. Никого не трогает. Соседи сначала оглядывались, потом привыкли. Дядька тихий, не буянит. Ну, было, да бывает. Отсидел — и ладно. А потом, уже в двадцатых годах, в его квартире снова нашли труп. — Что? — я поперхнулась чаем. — Да. Пожилой мужчина. Собутыльник, видимо. Выпивали вместе. И мужик этот… умер. Официальная версия — от болезни. Сердце остановилось. Но соседи говорят другое. Говорят, запах был странный. И что Малышев опять что-то готовил. И что мясо из морозилки пропало. — А полиция? — А полиция сказала: «Нет состава преступления, смерть не криминальная». И закрыли дело. Но люди-то не дураки. В Перми сейчас шепчутся: «Людоед за старое взялся». Только доказать никто не может. Он же умный стал. Опытный. Знает, как следы заметать. Она налила мне ещё чаю, хотя моя кружка была полной. — И вот сидят теперь в Перми бабки на лавочке и говорят: «Ты пельмени у Михалыча не бери, даже если угощает». А мужики шушукаются: «Он к себе не ходи, не то в начинку превратишься». — И что, никто ничего не сделает? — А что сделаешь? Он не нарушает закон. На свободе. В квартире у него чисто. Трупа нет. Только слухи. А слухи, ты знаешь, шилом не пришьёшь. Она помолчала, посмотрела на свою кружку. — Самое страшное в этой истории — даже не то, что он ел людей. А то, что он вышел и продолжает жить среди нас. А мы ходим мимо, улыбаемся. И никогда не знаем — угощают тебя домашними пельменями или… ну, ты поняла. — А сам он что говорит? — А что он скажет? Молчит. Улыбается. Может, и тебя бы угостил. Ты бы попробовала и сказала: «Вкусно, Михалыч, добавки дайте». Мы переглянулись. Я отодвинула ватрушку. — Так что, — тётя вздохнула, — когда в следующий раз сосед позовёт на пироги, подумай дважды. Особенно если соседа зовут Михаил и он из Перми. Она перекрестилась. — Упокой, Господи, души тех, кого он съел. И его самого прости, если сможешь. А я не могу. За окном кто-то прошёл, кашлянул. Я вздрогнула. Тётя усмехнулась: — Не бойся. Это не он. Он далеко. Пока далеко. Но чай я больше не пила.