Прусс - янтарный князь

отрывок из начала: 

И родились у него сыновья, и внуки, и правнуки. 

И так продолжалось четырнадцать колен в той земле Прусской, 

и все они помнили, что род их ведется от Августа-кесаря.

И в четырнадцатом колене от того Пруса родился князь Рюрик.

Сказание о князьях Владимирских

«Audaces fortuna iuvat» 

(Удача благоволит смелым - мраморную надпись из Помпей).

Глава 1

Раннее утро, 23 год до н. э. Дворец Октавиана, кабинет римского императора.

Солнце еще только поднялось над помнящими времена легендарного основателя города – Ромула, семью холмами великого Рима. Но в кабинете не было окон — император опасался покушения. Утро не отличалось от полуночи: те же лампы с ровным желтым светом, те же неподвижные тени.

Лампы коптили. Их желтый, дрожащий свет падал на черно-белую мозаику пола, на которой искусный мастер когда-то выложил сцену охоты на калидонского вепря, и на бюсты в глубоких, как колодцы, нишах. Цезарь — плешивый, с лавровым венком на слишком большой, непропорционально тяжелой голове, — глядел прямо перед собой пустыми глазами. Август — молодой, почти мальчишка, с тонкими, еще не налившимися властью чертами, — смотрел куда-то в сторону, будто ему уже тогда было неинтересно смотреть на то, что делают люди. Юпитер — бородатый, грозный, с занесенной для удара десницей, в которой он сжимал молнию.

Четвертая ниша пустовала — ждала. Но кого — боги знали, да, видно, не хотели говорить.

Император, с гусиным пером в руках, склонился над свитком. Память не подводила, работа спорилась, и настроение было отличным.

Из-за закрытой двери послышались приближающиеся шаги. По мраморной мозаике они звучали гулко, каждый шаг — словно удар, и он недовольно поморщился. Кого это несут Фурии? Обитая бронзой дубовая дверь открылась, закрывшись за посетителем с глухим стуком, и звук этот замер в тишине, без эха — стены из темного мрамора с белыми прожилками гасили звуки, как губка поглощает воду.

Октавиан поднял голову. Сросшиеся брови чуть сдвинулись — единственный признак недовольства, который он позволял себе в присутствии подчиненных. Лицо его было бледно – он только что оправился от тяжелой болезни.

Луций Элий Сеян (префект претория) вошел без стука — редкая дерзость, которую он позволял себе только тогда, когда новости были слишком важными, чтобы ждать разрешения. Одевался он подчеркнуто скромно — темная шерстяная туника без вышивки, потертый кожаный пояс. Сеян сознательно избегал роскоши, зная: император не терпит соперников даже в цвете одежды.

Префект остановился в трех шагах от заваленного свитками и восковыми табличками стола. Не ближе — чтобы не нарушать дистанцию. Не дальше — чтобы не заставлять императора повышать голос. Склонил голову:

- Ave, Caesar.

— Утро, Луций. Я надеялся закончить с «Деяниями» до полудня. — голос императора был негромким, с легкой хрипотцой — он только проснулся и еще не пил разбавленного вина, которое обычно смягчало горло, - Говори.

Сеян шагнул вперед. Вытянул руку - на правом запястье блеснул золотой браслет, подарок императора за спасение жизни. В длинных узловатых пальцах, похожих на корни старого дерева, он держал свиток.

— Цезарь, — сказал тихо Сеян, но шепот его звучал в тишине как удар молота. — Есть известия, требующие твоего внимания.Обнаружен заговор.

Он положил свиток на стол — аккуратно, ровно, как хирург раскладывает инструменты перед тяжелой операцией.

Октавиан снова нахмурился и взял свиток. Прочитал. Лицо не изменилось — только побелели костяшки пальцев, сжимавших пергамент. Поднял взгляд на Сеяна.

— Аппулей? — переспросил он, все еще не веря.

— Да, консул Секст Аппулей, — кивнул Сеян. — Твой племянник, сын Октавии Старшей. Он готовит переворот. Это его письмо. Там все изложено — сроки, союзники, планы. Цель — возвести на трон сына, Марцелла.

Тишина стала плотной, как вода.

Луций Элий Сеян стоял неподвижно, только голова на длинной тонкой шее чуть покачивалась, как у черепахи, высунувшейся из панциря. Маленькие серые глаза бегали по лицу императора, отслеживая каждую морщину, каждое движение бровей, каждое сокращение желваков.

— Это почерк Секста, — сказал Октавиан. Голос не дрогнул. — Я знаю его. Мы вместе учились у Аполлодора Пергамского. Он писал так же сорок лет назад. Та же наклонная буква «А», та же хвостатая «R».

— Подлинник, Цезарь, — кивнул Сеян. — Я проверил.

— Откуда он у тебя?

Сеян помедлил — ровно настолько, чтобы пауза выглядела естественной, не слишком долгой и не слишком короткой. Пальцы руки сложились в обвиняющем жесте.

— Свиток подбросили сегодня на рассвете. Анонимно. Некий вольноотпущенник оставил сверток у ворот претория и тотчас скрылся. Мои люди бросились вдогонку, но догнать не сумели.

Октавиан долго молчал и думал. Племянник. Племянник предал – мерзавец! Никому! Никому нельзя доверять!

Он поднял глаза на подчиненного. Под тяжелым, почти физически ощутимым — словно удар, взглядом владыки, Сеян судорожно сглотнул горький ком в горле.

— Кто направил этого вольноотпущенника, есть какие-либо сведения?

- Мы выясняем, Цезарь, — поспешил с ответом Сеян. — Я докладываю лишь то, что известно доподлинно. Но расследование, сами знаете, дело тонкое… Ручаться, что мы отыщем отправителя, не берусь.

Октавиан молчал долго. Лицо Сеяна оставалось непроницаемым — только пальцы, сжатые в замок, беззвучно хрустнули суставами, разжимаясь и сжимаясь вновь — единственное движение, которое он не мог контролировать, даже когда стоял перед лицом гневного императором.

«Марцелл. Сын Октавии. Он знает о заговоре? Или его просто используют?» — Октавиан на мгновение позволил себе сомнение, но сразу же подавил его.

А следом, на грани сознания, прошла другая, более холодная мысль, которую Октавиан никогда не проговаривал вслух, но чувствовал всем существом: «Ради Рима и его спокойствия я буду безжалостен даже к собственной крови!» В этой мысли помимо страха перед заговором было и искреннее стремление избежать новой гражданской войны, которую он прекратил залив кровью граждан Рима и поклялся не допустить, даже ценой смерти близких.

А в голове Сеяна, пока император мучительно размышлял, мелькнуло другое, запретное видение. Он представил себя — не в темной тунике, а в алой императорской тоге с широкой пурпурной полосой. Тога тяжело ложилась на плечи, золотая пряжка с лавром украшала пояс. Рядом — никого. Только сенат внизу, склоненный перед ним. «Когда-нибудь», — подумал Сеян, стирая усилием воли заманчивое запретное видение.

— Марцелл знает о заговоре? — спросил Октавиан наконец.

— Доподлинно неизвестно. — Сеян покачал головой, голова на длинной шее качнулась плавно, как у змеи, оценивающей дистанцию смертоносного прыжка. — Письмо, которые мы перехватили, адресовано военачальникам и сенаторам. Марцелл нигде не упоминается как соучастник. Только как цель — тот, для кого все затевается.

— Он ничего не знает, — сказал Октавиан. Не спросил — утвердил. — Марцелл не способен на заговор. Я знаю его. Он — хороший юноша и верно служит Риму. Он не способен предать.

— Твое слово — закон, Цезарь, — склонил голову Сеян и подумал: «Доверять — это непростительная для правителя слабость!».

 — Но Аппулей — предал. И если он успеет…

— Что ты предлагаешь? — перебил Октавиан.

Кряжистое тело Сеяна в темной тунике напряглось — не от страха, от готовности.

— Казнить Аппулея публично. Как предупреждение остальным.

— Публично? — Октавиан усмехнулся. — Он — консул. Он — мой племянник. Он — сын Октавии Старшей, сестры моего отца. Если я казню публично — сенат подумает, что я сошел с ума. А Рим подумает, что начались новые проскрипции. Ты что, хочешь зажечь новую гражданскую войну, Сеян?

— Ни в коем случае! Я только хочу твоей безопасности, Цезарь и мира в городе, - склонил голову Сеян, чтобы император не увидел вспыхнувших глаз.

— Тогда предложи другое решение.

Тишина вернулась. 

— Тогда тайно казнить, — произнес Сеян. — Пусть Аппулей просто тихо угаснет. Скажем — не выдержало сердце. Он не молод; кому придет в голову разбираться?

— А как поступить с Марцеллом?

Сеян наклонил голову к правому плечу — жест, который делал его похожим на принюхивающуюся к следу куницу.

— С Марцеллом непросто, Цезарь. Его любят. И плебс, и отцы-сенаторы. Оставь его в Риме — и рано или поздно найдется тот, кто прикроется его именем. Даже если сам он чист. Даже если ни о чем не догадывается.

— Я отправлю его… — задумчиво произнес Октавиан. — Куда-нибудь далеко. Так далеко, чтобы он не мог вернуться. Но не в тюрьму — он не заслужил тюрьмы.

— Куда, Цезарь?

Октавиан поднялся. Неторопливо подошел к висевшей на стене между бюстами карте. Карта охватывала весь известный мир — от Британии до Индии, от Дуная до Нила. Провел пальцем по Италии, по Иллирику, по Паннонии, вверх на север, там, где земля заканчивалась и начиналось море. Остановился.

— Глезария, — сказал, не поворачиваясь. — Фактория на Балтике. Торговый форпост на краю земли. Вендские земли. Там холод, туманы, болота. Никто не выберется оттуда зимой — дороги заносит снегом, море замерзает. Он будет там наместником. Формально это повышение. Фактически — ссылка.

— А если он откажется?

— Не откажется. – повернувшись. покачал головой Октавиан, - Он — римлянин из славного рода и выполнит приказ своего императора.

Он вернулся к столу, сел в кресло, обтянутое ярко-алым тирским пурпуром. Руки уверенно легли на подлокотники с черепаховой инкрустацией.

— Хорошо… — Октавиан помолчал, собираясь с мыслями. — Аппулея — отравить. Пусть скажут — сердце не выдержало. Марцелла… назначить наместником Глезарии. Дать ему эскорт — тридцать преторианцев. Отъезд — сегодня же.

— Obsequium, Цезарь, — Сеян прижал руку к груди в знак повиновения, помедлил и прибавил осторожно: — Но есть еще один вопрос, Цезарь. Легат Тарраконской Испании, тот, кому Аппулей писал… он может узнать, что письмо перехвачено. Испугается — и тогда…

— Легат умрет позже, — перебил Октавиан, не дав закончить. — Не сейчас. Не здесь. Пока он полезен — пусть живет. Как только станет обузой — умрет. От болезни. Как Аппулей.

Голова на длинной шее Сеяна качнулась еще раз.

— Obsequium, Цезарь, Все будет в точности исполнено.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Сеян, — окликнул Октавиан.

Префект остановился и повернулся. На лице застыло всегдашнее выражение готовности исполнить — ни тени сомнения, ни вопроса, только плоская, выверенная маска человека, который привык не обсуждать приказы, а выполнять их.

— Марцелл не должен ничего знать, — сказал император. — Ни о заговоре. Ни об отце. Ни о том, что это не повышение, а ссылка. Пусть верит — он служит империи. Это все, что я могу для него сделать.

— Будет исполнено, — ответил Сеян.

Он вышел. Дверь закрылась с глухим стуком. Октавиан остался один в тишине, под взглядами мраморных бюстов.

Опустил взгляд на письмо Аппулея. Глаз нервно дернулся.

Поднял свиток и поднес к лампе. Огонь нехотя лизнул пергамент, бумага пожелтела, почернела, скрутилась. Пепел, кружась, упал на черно-белую мозаику. Когда император удалится, раб сметет его тряпкой, не зная, что это — останки заговора, только что убившего двух человек. Одного — быстро, от яда. Другого — медленно, от холода и тоски по родине.

Октавиан откинулся в кресле, закрыл глаза.

Тяжела она, ноша автократора…

За занавесом из темно-синего шелка, за проходом в личные покои, кто-то стоял и слушал. Сеян знал это. Октавиан тоже знал. Но сегодня никто не хотел проверять, кто там.

Тишина давила. Гулкая, пустая, мертвая.

Лампы коптили.

В четвертой нише по-прежнему было пусто.

Октавиан потянулся к колокольчику, но не позвонил. Передумал.

***

Двумя днями раньше. Ночь. 

Сто двадцать три ступени вели вниз Ливию Друзиллу – жену императора.

Две недели назад она приказала переоборудовать подвал под храм. Полузабытого бога — Тиамат, Мать бездны, не призывали века.

Рука, сжимавшая факел, дрожала. Пламя судорожно металось на сквозняке, бросая странные блики света и вырывая из тьмы клочки пространства — ступень, стену, потолок, снова ступень. 

Ноги ступали медленно и осторожно. Стертый веками туф под ногами скользил. Она шла босиком — сандалии оставила наверху, у дубовой двери, которую никто не открывал.

Рядом подозрительно зашуршало. Она замерла. Показалось? Это все проделки вездесущих крыс? А может...Так и хотелось обернуться, посмотреть, что там сзади? Ей казалось, что где-то сзади раздаются тяжелые шаги и хриплое, запаленное дыхание.

Пальцы свободной руки судорожно сжимали складку плаща, комкали ткань, разглаживали, снова комкали — механически, безотчетно, словно амулет.

Ливия сглотнула, промочила пересохшее горло. Живот скрутило тугим узлом — не тошнота, не голод - страхом, свернувшимся клубком где-то под ребрами. Сердце колотилось где-то у горла, мешая дышать. Она не боялась темноты. Она боялась того, что ждало внизу.

Сырость липла к щекам, холод поднимался от камня, холодил ступни ног, забирался под плащ.

Сто тысяч сестерциев — столько она отдала египетскому жрецу за свитки с ее именем. Тогда казалось, что это много. Теперь, здесь, внизу — ничтожно мало.

Она двинулась дальше.

 Никто не знал об этой лестнице. Никто не спускался. Кроме нее и двоих самых доверенных слуг.

Раньше.

Сегодня она спускалась одна.

Первый раз — одна.

Ноги ступали по ступенькам медленно и осторожно, словно опасаясь резким движением или шумом пробудить нечто древнее и таинственное, спрятавшееся внизу и казалось, что там, за пределами узкого светового круга, неосторожного поджидало древнее ЗЛО.

И так оно и было. 

Ступень. Еще ступень. Факел выхватывал из тьмы красные прожилки в камне, словно щупальца неведомых подземных чудовищ. Влага сочилась по базальту, собиралась в капли. 

Кап. Кап. Кап. - падало в тишине.

Ливия считала удары сердца. Один удар – одна ступень. Сто тринадцать. Сто четырнадцать. С каждым шагом решимость затапливала страх, как вода заливает угли в потухающем костре. Не гасила — покрывала. Оставляла тлеющий красный уголек где-то глубоко под ребрами. Сто двадцать три — последняя.

Лестница закончилась. Коридор тянулся узкой кишкой, стены сужались, воздух стал плотнее, тяжелее. Запах сырой земли смешивался с железным привкусом на языке.

Она думала, что знает страх. Теперь поняла: страх — это когда не знаешь, ответит ли та, кого зовешь.

Ливия прошла по нему и зал раскрылся пастью.

Потолок терялся в темноте. Стены базальтовые, изрезанные красными прожилками — венами земли. Пол с выбоинами, в которых веками стояла черная вода.

Ливия шагнула вперед. Кости хрустнули под босой пяткой. Она вздрогнула, замерла, опустила взгляд.

Череп. Женский, с тонкими скулами, с целыми зубами. Расколотый с левой стороны — удар тупым предметом. Тот, кто лежал здесь до нее, умирал долго.

Ливия перешагнула через кости. Сердце билось быстрее, хотя лицо оставалось бледным, без единого пятна. Она не позволяла себе бледнеть от страха — только глаза расширялись, да холодный пот выступал на спине, лип к плащу.

Факел выхватил из тьмы алтарь – глыбу из черного, отполированного до зеркального блеска черного базальта. Формой он напоминал раскрытую пасть, или готовые принять жертву сложенные ладони. Поверхность была иссечена темными, въевшимися в породу разводами, которые тянулись от краев к центру, словно следы высохших рек. И Ливии вдруг пришло в голову, что это не трещины и не прожилки — это впитавшаяся тысячелетия тому назад в камень кровь. Много крови. На плоской вершине алтаря, там, где принимали жертвы, вырезано изображение семиглавого дракона — такого же, как на стене за алтарем, только меньше, но не менее ужасного. Его чешуя была проработана с мучительной, одержимой тщательностью, семь голов смотрели в разные стороны, и из каждой пасти, казалось, до сих пор сочилась невидимая, но осязаемая тьма. Глаза дракона были выложены кусочками янтаря и рубина, и в свете факела они горели — желтым и красным, — словно живые.

У его подножия на холодном базальте скорчившись, как пойманный зверек, мелко дрожала рыжая рабыня-гречанка, на вид лет семнадцати-восемнадцати. Сквозь дыры в разорванном хитоне, который висел на теле жалкими, грязными лохмотьями, виднелись синяки на ребрах, следы пальцев на плечах. Темные пятна на животе — вчерашние, желто-зеленые по краям и свежие, фиолетовые, в тех местах, где девушку хватали, тащили, бросали на каменный пол. 

Веревки впились в запястья связанных за спиной рук — тонкие, пеньковые, рыжевевшие свежей кровью. Кляп — грязная, вонючая тряпка, завязанная на затылке — впитал слюну, смешанную с кровью из разбитых губ. Глаза безумные — расширенные зрачки, белки в красных прожилках. Гречанка догадывалась, что ей предстоит.

Ливия смотрела на дракона на стене, и дракон смотрел на нее. Семиглавый. Семиглазый. Семь пастей, готовых раскрыться. 

Семь черепов — старый, желтый в мелких трещинах, похожих на паутину, небольшой – то ли детский, то ли женский, вызывал омерзение и жалость одновременно — в затылке его зияла аккуратная, ровная дыра, пробитая, должно быть, еще при жизни узким, как шило, предметом. Третий крупный, видимо мужской с выбитыми передними зубами, еще четыре — без челюстей, рассыпающиеся от времени, с выщербленными краями, с осыпающейся костной трухой — стояли полукругом между потемневшими от времени бронзовыми чашами.

Она разожгла свечи. Черный воск, синее, холодное, словно смерть, пламя. Свет падал вверх, на потолок. 

Достала ритуальный нож. Бронзовый, с позеленевшей от времени рукоятью, искусно вырезанной в виде свернувшейся в кольцо змеи. Ему было много тысячелетий и пользовались им еще жрецы древнего народа шумер, когда Тиамат - прародительницу чудовищ, Мать бездны, почитали и страшились.

Лезвие не блестело — впитывало свет. Ливия провела пальцем по острию. Кровь выступила на подушечке — она не почувствовала боли. Страх притупил все, кроме слуха. Она слышала, как бьется собственное сердце.

Ливия подошла к жертве. 

Девушка с животной силой, просыпающейся даже в слабом существе перед лицом смерти, задергалась. Заскрежетала связанными руками по базальту — ногти скребли по камню, оставляя темные, влажные полосы крови. Рот под кляпом раскрывался и закрывался, издавая звук — не крик, не стон, что-то среднее между шипением и молитвой. Глаза расширились, зрачки заняли всю радужку, оставив от синевы тонкое кольцо. Попыталась встать на колени. Ноги ее скользили по базальту, подошвы, стертые в кровь, не находили опоры, но она все равно пыталась

Лицо Ливии отвердело. Схватила жертву за волосы и потянула, открывая тонкую шею. Лицо рабыни стало белым, словно снег на далеком, варварском севере. Ливия посмотрела в ошалевшие, круглые от смертельного ужаса глаза.

— Тиамат, — прошептала, не отрывая взгляда от изображения на стене. — Мать бездны. Прародительница чудовищ, прими мою жертву.

Нож, словно в масло, вошел в горло. Хлынула кровь.