Хлябь Обетованная. Свод.

... Удар.
Не барабан — гонг. Где-то в коридоре, медный, расплющенный. Один раз, потом ещё. И всё.
Клавдия открыла глаза.
Потолок. Низкий, тёмный, гладкий. Глаз её цеплялся за него каждое утро и каждое утро соскальзывал — не за что было зацепиться. Ровная серая поверхность без знака, без шва, без трещины. Будто кто-то специально замазал любую возможность для взгляда задержаться. Может, и замазал.

Где-то слева кто-то сел. Скрипнула лежанка. Кто-то закашлялся — глухо, в подушку, чтоб не разбудить. Не разбудил. Все уже не спали. Просто никто не двигался первым.
Глаза залипли. Они часто залипали по утрам — лежишь, смотришь в одну точку, и пять минут уже прошло, а ты только что моргнула.
«Подъём, — сказала “Клава-цирк”. — К горшку очередь будет, давай быстрей.»
Сегодня жатва. Их готовили. Не один таль, не два — палмы. Дежурный отсчитывал вслух: «Восемь до жатвы.» «Пять до жатвы.» «Два до жатвы.»
Клавдия села. Спустила ноги. Холодный камень.
Скарабей под кожей предплечья — серый, плоский, как мозоль. Рядом — её собственная земная родинка. Две одинаковые отметины, одна её, другая нет.
Дошла до туалета, отстояла четвёртой. Впереди — чужая спина в потёртой робе. Над воротом — узкая шея, мокрые волосики, прилипшие к затылку. Под кожей дрожала жилка. Свой страх или чужой — не разберёшь. Вернулась. Натянула робу через голову.
— На выход.
Не громко. Просто слово, брошенное в общий гул. Лежанки опустели за минуту.
Снаружи — пять зелёных балахонов. Маски с длинным клювом, бельмастые линзы. Четверо с собаками — доберманы без шерсти, серая кожа в складках, мышцы перекатывались под кожей. Не лаяли. Смотрели.
Пятый — с посохом, без собаки. Главный. Маска ничем не отличалась, балахон ничем не отличался, а ясно — главный.
«Вот и зал, — сказала Клава-цирк. — Готовься.»
Главный подошёл к толпе. Шёл вдоль, оглядывал, как оглядывают коней на ярмарке. Посох тыкнул в землю перед одной парой ног — двое мужиков, стоявших слишком близко, расступились на полшага. Посох ткнулся в землю в другом месте — рослая женщина, выступавшая вперёд, отступила в ряд. Толпа сама знала, что от неё хотят, главное было — посох. Куда указал, туда сдвинулись. Куда отвёл — оттуда убрались.
За три минуты сотня превратилась в плотный прямоугольник. Десять на десять. Клавдия — четвёртый ряд, третья слева.
Двое Богомолов с собаками встали впереди. Двое — сзади. Главный — сбоку.
Посох ткнулся в землю.
Колонна двинулась.
Внешний город просыпался медленно. У ближайшей двери стояла женщина в фартуке, с ведром. Смотрела. Не отворачивалась и не задерживалась — как смотрят на проходящий мимо мусоровоз.
Собака сбоку коротко рыкнула. Кто-то впереди, видимо, отклонился. Серый бок мазнул мимо её робы.
Богомол с посохом не повернул головы. По улицам шли люди. По своим делам — кто с узлом под мышкой, кто торопился куда-то, кто просто шёл. На колонну не смотрели. Прошли мимо и забыли.
Стена.
Внутренний город начинался резко. Только что были обычные дома, и вдруг — стена. Тёмная, гладкая, без шва, уходящая в серую мглу.
Ворота. Бронзовые, тяжёлые, барельефы не читались. Перед воротами — широкая мощёная площадка. По площадке — две стальные полосы, уходящие вдоль стены в обе стороны. Рельсы.
На рельсах стояло то, на чём они поедут…
Заусенец на большом пальце. Содранный за ночь. Клавдия дёрнула его зубами — отвалился с тонкой щепкой кожи. Языком в кровящую ранку. Солёно.
Подняла глаза.
Шар.
Огромный, выше двух ростов. Решётка из перевитых брусьев, чёрных, плотных. Внутри пусто — было видно через прутья на ту сторону: контур ворот, серый воздух. Колёса по два с каждой стороны, тележные, кованые, в чёрной смазке.
Карета подана, — хмыкнула в ней Клава-цирк.
Клавдия скользнула взглядом ниже. Под шаром — спина. Низкая, широкая, в полтуши быка, кожа землистая, перетянутая ременной сбруей. Сбруя уходила вперёд.
Дальше — голова.
Прижатая к камню. Волосы длинные, слипшиеся, свисали по обе стороны до самой брусчатки. Лицо в полпрофиля. Кожа серая. Глаз открытый. Белёсый. Без зрачка.
Женское.
Запах догнал её на следующем шаге колонны. Тёплый, мясной, с гнильцой. Тварь дышала громко, со свистом через мокрое, и запах вырывался волной — на лицо, на лицо соседа, на всю колонну. Кто-то впереди прикрыл рот ладонью. Собаки на тварь не смотрели. Привыкли.
Конечности. Четыре. Длинные, бугристые, пальцастые. С когтями.
В груди — прижим. Тупой, медленный, не уходящий.
Это что. Это что.
Не слова — удар в солнечное сплетение и долгое стояние под этим ударом. Ноги шли сами — раз-два, раз-два. Цирковая часть несла, потому что больше некому.
Колонна стала у шара.
Богомол постучал посохом. Дверца в решётке — узкая, низкая — отошла. Первый ряд полез. Второй. Клавдия — четвёртый.
Внутри — деревянные скамьи по кругу, прибитые к брусьям. Села. Тётка справа сразу прижалась плечом — мелкая, дрожащая. Не от страха дрожала, а так, фоном. Сама не замечала.
Дверца стукнула. Засов.

Скамьи были тесные. Колено тётки справа упиралось ей в колено. Слева мужик пах потом и чем-то ещё — кисловатым, как пах любой человек в этом мире. Своим страхом, наверное. Все пахли одинаково.
Тишина.
Удар. Лапа упёрлась в камень. Коготь вошёл в щель между плитами — звук длинный, низкий, как от вилки по тарелке, только глубже. Вторая лапа. Третья. Четвёртая.
Шар качнулся.
Пошёл вперёд.
И тогда — щелчок.
Клавдия посмотрела на своё предплечье. Скарабей. Серая плоская мозоль рядом с земной родинкой. Метка с того самого таля.
Потом — на тварь под шаром. На её спину. На то, как она упёрлась и толкает.
Толкает.
Не везёт. Толкает.
Жук.
Шар.
Говно.
Я внутри.
Молодец, автор. Хороший вкус.
Клава-цирк отозвалась откуда-то из-под рёбер — коротко, без веселья. Клавдия поймала себя: хмыкнула — чтоб не заорать. Враньё, что не страшно. Страшно так, что в ушах звенит, и во рту горечь, и язык прилип к нёбу.
Тётка справа задрожала чуть сильнее.
Шар покачивался. Скрип-скрип. Тук-тук колёс по рельсам. Дыхание твари — на каждый шаг, утробное, с присвистом.
Клавдия опёрлась локтями на колени. Сжала кулак. Заусенец давно отвалился, но место саднило. Маленькое, тёплое, своё.
Смотри вперёд по рельсам, иначе укачает.
Клавдия посмотрела вперёд.
Через прутья дорога открывалась широко. Две стальные полосы уходили в серую мглу, теряясь километра за два. По бокам — здания. Тёмные. Без огней. Проплывали мимо медленно, как берег с парохода.
Тронулись.
Тук-тук. Тук-тук.
Какой ублюдок.
Тук-тук.
Мог это.
Тук-тук.
Придумать.
Тук-тук.
И сделать.
Тук-тук.
... Спина впереди.
Серая, в ремнях. Сбруя перетягивала её крест-накрест, врезалась в складки, и под каждой складкой было своё, отдельное, шевелилось при толчке. Когти царапали камень — раз, два, раз, два. Голова где-то впереди, ниже, не видно. Только спина и патлы по бокам, мокрые, слиплые.
Клавдия смотрела.
В голове прокрутилось. Бегло, без слов — то, что она знала. Слоновьи бока в манеже, тёплые, шершавые, в трещинках. Бегемот, которого выводили на репетицию в Калгари, серый, в липкой плёнке, дышал ртом. Лошади. Верблюды. Жираф на ярмарке в Юте — пегий, пугливый. Картинки скользнули и не прилипли. Ни одна не легла.
Откуда.
Не вопрос — тычок. Из какой утробы. Из какого нутра. Что должно было разойтись там, внизу, чтобы вытолкнуть это наружу — мокрое, в патлах, с башкой вперёд по рельсам. Кто принимал. Кто перерезал пуповину. Чем она была до того, как стала вот этим — телёнком? Личинкой? Сразу такой?
Картинки крутились дальше, уже сами, без её участия. Самка — какая? чья? — лежит, тужится. Что-то лезет наружу. Голова. Серая. С патлами.
Соскользнуло.
Не потому что страшно. Потому что не туда. Как ключ не в ту скважину — поворачиваешь, и ничего, и ты понимаешь, что замок другой.
Замок другой.
Сбруя впереди дёрнулась. Тварь крякнула — глухо, утробно, в землю.
Её сделали.
Мысль пришла без перехода, и сразу легла на место — потому что было пусто, потому что родить её никто не мог. Кто-то сел. Кто-то закрыл глаза. Кто-то вспомнил — или придумал, неважно — голову вперёд, патлы по камню, ремни, шар сзади. Представил. И из ничего, из своей сраной памяти, вытащил её и поставил на рельсы.
Какой больной ублюдок.
Какая больная голова. Какие больные глаза, чтобы это представить и не моргнуть. Какие больные руки, чтобы это лепить и не отдёрнуться.
Сбруя снова дёрнулась.
И ещё хуже. Она живая?
Клавдия смотрела на спину впереди. Под ремнями кожа собиралась в складки и расходилась обратно, в такт. Дыхание шло через что-то мокрое — может, через рот, может через что-то другое. Запах накатывал волной — тёплый, мясной, с гнильцой. Запах живого.
Когти царапали камень.
Больно?
Ремни врезаются — больно? Когти о брусчатку — больно? Голова мордой по камню — больно? Что у неё там, под этими патлами, в этой башке? Кто-то? Никого? Тёмное, пустое, как у скота на бойне? Или там кто-то сидит — слепленная из чужой памяти, чужими руками, и едет головой вперёд по рельсам, и знает это?
Заусенец саднил. Маленькое, тёплое, своё.
Тук-тук.
Тук-тук.

Никто в шаре не разговаривал. Никто и не пытался. Сидели плотно, плечом к плечу, смотрели — кто в пол, кто в свои руки, кто никуда.

Через прутья — серая муть. Дымка плыла лоскутами, как тогда на болоте, только пожиже. По бокам дороги — близко — проступали стены, низкие, тёмные, мокрые. Слепые. Без окон. Дальше — расплывалось.
Иногда дымка расходилась глубже, метров на тридцать. Тогда за стенами проступало другое — деревья, тёмно-зелёные, тяжёлые, незнакомой породы. Кусок ограды, узорной, кованой. Углы каких-то строений — побольше, посветлее тех, что у самой дороги.
Похоже на надземку, — подумала Клавдия. В Чикаго так ходила, по эстакаде, прямо над улицами. Из вагона смотришь вниз — обшарпанные крыши, мусор, разбитые окна, чьи-то трусы на верёвке. А чуть в стороне, через два квартала, — нормальный город, башни, парки, люди гуляют. Едешь по самому брюху, а сверху, в стороне — другая жизнь.

... Сбой.
В монотонном постукивании колес появилась трещина. Не сразу — сначала просто что-то лишнее, на что слух зацепился раньше головы. Колёса под ней шли ровно. А между её стуком и её стуком встало другое. Не в такт. Глуше. Дальше.
Клавдия подняла глаза.
Впереди — дорога. Две стальные полосы уходили в серую мглу, и мгла шевелилась — лоскутами, как тогда на болоте. Что-то в ней проступало. Тёмное пятно. Сначала без формы, потом — с формой.
Шар.
Такой же. Решётка из перевитых брусьев, чёрных. Колёса по два с каждой стороны. И снизу — спина, и впереди — голова мордой по камню. Такая же. Только встречная.
Тётка справа замерла. Не дрожала. Просто остановилась — как часовая стрелка, у которой кончился завод.
Сбруя натягивалась неровно — один ремень туже, другой провисал. Передняя лапа выносилась короче. Шар покачивался не в такт — качнётся вправо ровно, влево — кивнёт глубже, чем надо.
Хромает.
Слово легло само. Из той же конюшни, откуда минуту назад приходили слон и бегемот.
Сближались.
И тогда Клавдия увидела — внутри.
Через прутья. Не сразу — глаза не сразу зацепились, потому что искали лица, а лица были не там, где она их ждала. Не сидящие прямо, как в их шаре. Не повёрнутые вперёд. Опущенные. Прижатые.
Мужик у решётки — голова на брусе, рот открыт. Спал? Или не спал — глаза приоткрыты, мутные, в никуда. Рядом женщина — съехала боком на его плечо, висла на нём, как пальто на крючке. Дальше — двое, перепутавшиеся ногами, лежали друг на друге, и не было понятно, где кончался один и начинался другой. Чья-то рука свисала между прутьев — снаружи решётки, болталась с каждым толчком, как маятник.
Никто не смотрел.
Ни на встречный шар, ни в окно, ни друг на друга. Никто.
Внутри её собственного шара что-то стало очень тихо. Тётка справа не дышала — Клавдия слышала. Кто-то впереди сглотнул, и звук был отдельный, отчётливый, как камешек в стакан.
Голос — снаружи, у дверцы. Мужской. Громкий, не для них — для дороги.
— Ehi! Vedo, Donna tua zoppica ancora! Ну что, не вылечили твою красавицу?
Слова стояли пузырями секунду — потом приходили субтитры. Как тогда, у караванщиков. Эй! Вижу, Донна твоя хромает по-прежнему!
Голос с другого шара — ближе, чем казалось. Грубый, низкий, с одышкой:
— Zoppica, cazzo. Non la curano, stronzi! Ско-о-оро в загон пойдёт — замену не дают, суки.
Хромает, бля. Не лечат, ублюдки.
— Доведут.
— Доведут. И мне куда без неё, eh?
Пауза. Скрип чугуна, лязг. Шары почти поравнялись.
— A la tua Bella? Come sta la tua bellezza?
А Белла твоя как?
Голос рядом — у её дверцы. Тот самый, которого она ещё не слышала. И вот теперь — услышала. Не громкий. Тёплый.
— Bella? Bella mia... — пауза, и в этой паузе у него что-то было в горле, какая-то нежность, от которой Клавдию шибануло сильнее, чем от запаха твари впереди. — Bella mia è un angelo. Brava, bellissima. La bacerei tutta.
Белла? Белла моя... ангел. Умница. Расцеловал бы всю.
Шары разошлись.
Стук встречного начал отставать — глуше, реже, потом совсем потерялся в мгле. Их собственный пошёл дальше, ровно.
Белла.
Шары разошлись.
Стук встречного начал отставать — глуше, реже, потом совсем потерялся в мгле. Их собственный пошёл дальше, ровно.
Белла.
Хотелось взвыть. Внутрь, не наружу — горлом, в самый низ, в живот, туда где была горечь, где прилип язык. Бе-е-елла, бля. Бе-е-елла. Красавица. Умница. Расцеловал бы всю…
Клавдия смотрела вперёд, на спину, которая толкала её шар. На патлы, на ремни…

…Шар двигался.
Серая мгла впереди густела. Не сразу — сначала просто стало темнее, потом в темноте проступило что-то. Масса. Без формы. Загораживала.
Потом — углы. Грань. Ещё грань.
Пирамида.
Шар замедлился. Скрип чугуна стал реже, тише. Колёса прокатились последний раз и встали.
Тишина.
Голос извозчика — снаружи, у дверцы. Лязг засова. Дверца отошла.
— Fuori. Outside.
Колонна полезла. Клавдия — четвёртая по очереди. Спустилась на брусчатку. Холодная.
— Стройся! В шеренгу!
Богомол с посохом — другой, не их. Стоял на перроне. Тачка катилась мимо — низкая, на двух колёсах, кто-то из Богомолов толкал. В тачке — что-то мокрое, бурое, со сгустками. Через край переваливалось, шлёпало о брусчатку.
Тачка подкатила к Белле.
Клавдия впервые увидела её морду анфас.
Та же серая кожа. Те же патлы. И глаза — те же, бельмастые, без зрачков. Пустые.
Но ноздри работали. Раздулись, опали. Раздулись.
Голова повернулась в сторону тачки — не глазами, носом. Повела по воздуху, как ведёт собака над миской. Бельма были открыты, но направлены мимо — куда-то в сторону, в землю. Не туда, где тачка. Они не участвовали.
Лапа поднялась.
Длинная, в когтях. Потянулась к тачке — не уверенно, не сразу попала. Промахнулась, мазнула рядом. Вторая попытка. Когти зацепили край. Третья — погрузились в бурое, зачерпнули.
Поднесла ко рту.
Рот раскрылся — серый, влажный, с тёмным языком. Лапа сунула. Челюсти заработали. Чавканье — мокрое, неторопливое. По губе потекло. Капля повисла, повисла, упала на брусчатку.
Колонна смотрела.
Клавдия чувствовала, как стоящий слева мужик перестал шевелиться. Тётка справа — та самая, что дрожала в шаре — теперь стояла каменно.
Никто не отвернулся.
Доберман — лысый, серый, в складках кожи — подошёл сбоку. Не лаял. Сунул нос к тачке, у самой Беллиной лапы. Принюхался.
Белла дёрнулась.
Не повернула головы — повернулась вся. Бельма не глянули на собаку — они так и смотрели в землю. Но плечо пошло вбок, и из горла — низко, утробно, женским — вышел рык.
Не звериный. Какой-то ещё.
Доберман отскочил. Сел в трёх шагах. Смотрел белыми слепыми глазами в её сторону. Спокойно. Привычно.
Белла снова повернула морду к тачке. Лапа полезла за следующей порцией.
— Внимание!
Резкий вскрик Богомола. Колонна вздрогнула — одним телом, как зацепило током.
— На вход! Шагом!
Клавдия моргнула. Брусчатка под ногами. Пирамида впереди.
Шаг.
Шаг.
Шеренга двинулась.

Брусчатка тянулась к пирамиде широкой полосой. Тёмная, гладкая, без трещин. Шаги шеренги шлёпали по ней босыми пятками — её собственные, чужие, все вместе, в один общий звук.
И где-то в груди, под рёбрами — щёлкнуло. Тихо. Привычно.
Зал. Свет. Не показывай.
Клава-цирк проснулась. На последний выход.

Ознакомительный отрывок из второй книги. Книга пишется. Почти закончена. Первая книга:

                                                                       Хлябь Обетованная. Лоно