Хлябь Обетованная.
Автор: Пархом Гыпопо
... Капля на ворсинке всё ещё висела.
Струна смотрел на неё, а она не падала. Дрожала. Тяжёлая, серая, с чёрной точкой внутри. Мох держал её, как палец держит соплю, когда человек уже вытер нос и всё равно не может оторваться.
Потом Копыто полез в карман.
Рука ушла под кожанку сама. Без команды. Нашла пачку, смятую крышку, целлофан, уголок.
Camel.
Жёлтая пачка выглядела здесь неприлично. Как новый кроссовок на покойнике.
Копыто вытряхнул сигарету губами. Не руками. Руки были заняты тем, что висели и не понимали, зачем они есть.
— Курить есть? — спросил Карапуз.
Копыто не ответил.
Щёлкнул зажигалкой.
Ничего.
Щёлкнул ещё раз. Колёсико чиркнуло сухо, зло. Искра брызнула и тут же сдохла.
— Сырость, сука.
Сказал уверенно. Потому что вокруг был туман. Потому что под ногами была жижа. Потому что мозгу надо было дать этому слову работу.
Пачка была сухая.
Фильтр сухой.
Пальцы сухие.
Третий щелчок.
Огонь встал.
Маленький. Жёлтый. Нормальный.
Копыто прикрыл его ладонью, втянул щёками. Кончик сигареты покраснел. Бумага тихо хрустнула. Табак взялся сразу, как во дворе, как у гаражей, как возле бэхи, когда вечер ещё мог быть просто хреновым, а не последним.
Он затянулся.
Дым вышел из носа двумя тонкими струями.
Никто не посмотрел.
Водолаз стоял чуть в стороне и водил головой. Лысый череп под серой влагой блестел, будто его только что вынули из пакета. Чёрная водолазка прилипла к шее. Плечи широкие. Руки низко. Он смотрел туда, где должна была быть дорога назад, и лицо у него делалось всё тяжелее.
— Бэха где? — сказал он.
Никто не ответил.
Карапуз сел на корточки, потрогал мох пальцем. Надавил. Масса ушла вниз, потом поднялась обратно. Он отдёрнул руку и вытер о штанину.
— Живая, что ли.
— Сам ты живая, — сказал Копыто.
Дым повис перед его лицом. Настоящий. Белый. С запахом.
Запах ударил Струне в нос, и на секунду стало легче. Не в голове. Ниже. Там, где тянуло. Табак, бумага, горечь фильтра, дешёвый импортный понт девяностых. Земля. Коротко. На одну затяжку.
Потом опять серое.
Под ложечкой потянуло сильнее.
Струна нажал туда ладонью.
Не помогло.
Это было не в животе. Не в крови. Не в кишках. Где-то глубже, где у человека нет органа, но есть место, из которого он обычно сам собой держится. Там теперь сидела тонкая дырка. Не круглая. Щель. И через неё уходило что-то ровное, тёплое, без цвета.
Он посмотрел на остальных.
Карапуз уже тоже держал руку под рёбрами. Будто случайно. Лёлик перестал шевелить губами и сидел, уставившись в одну точку. Копыто курил, но затяжки стали короткими. Водолаз сглотнул так, что дёрнулся кадык.
Все чувствовали.
Никто не сказал.
Потому что если сказать, оно станет настоящим.
Струна поднялся.
Колени сначала не хотели. Потом пошли. Земля чмокнула под подошвами, отпустила не сразу, с жадным мокрым звуком.
— Встали.
Карапуз посмотрел снизу.
— Куда?
Струна повёл глазами по серому. Справа серое. Слева серое. Впереди серое. Сзади, если это вообще было сзади, тоже серое. Мир был сделан из одной плохой тряпки, которой кто-то вытер стол и забыл выжать.
— Туда.
— Почему туда?
Струна повернул голову.
— А почему не туда?
Карапуз моргнул. Рот чуть приоткрылся. Хотел что-то сказать, но не нашёл, за что зацепиться. Закрыл.
Водолаз хмыкнул.
— Логично, блядь.
Копыто докурил до половины, бросать не стал. Зажал сигарету в зубах. Проверил карман. Потом второй. Похлопал себя по боку. Нашёл ствол. Вынул на ладонь. Чёрный, знакомый, тяжёлый.
Это помогло.
Не сильно.
Но помогло.
Лёлик тоже поднялся. Медленно. Красивое лицо у него стало серым, будто по нему прошлись мукой. Он провёл пальцами по волосам, пригладил. Движение получилось земное, глупое, автоматическое. Здесь некому было нравиться. Всё равно пригладил.
Они пошли.
Пять человек. Кучно.
Сначала как во дворе после стрелки: каждый сам по себе, но рядом. Через десять шагов стало понятно, что так нельзя. Туман ел расстояние без зубов. Карапуз отстал на три шага, и его плечи уже поплыли, растворились по краям. Ещё шаг, и он стал бы не Карапузом, а пятном.
— Э! — сказал Струна.
Карапуз дёрнулся к ним. Быстро. Слишком быстро. Ботинок скользнул, мох чавкнул. Он едва не сел жопой в жижу, махнул руками, выровнялся.
— Нормально, — сказал он сразу.
Никто не поверил.
Дальше шли плотнее. Почти плечом к плечу. Копыто дымил сбоку. Пепел держался на кончике сигареты длинной серой колбаской и не падал, хотя рука у него подрагивала. Струна видел этот пепел краем глаза. Почему-то хотелось, чтобы он упал. Просто упал, как положено.
Под ногами было тепло.
Не человеческое тепло. Не земля после солнца. Солнца здесь не было. Тепло лежало снизу, глухо, как от чужого живота за стенкой.
Потом пришёл звук.
Сначала тонкий.
Далёкий.
Струна остановился не сразу. Звук был такой, какой бывает, когда у автобуса тормоза берут металлом по металлу, только автобусу здесь взяться было неоткуда. Визг прошёл по зубам. У Лёлика дёрнулась щека.
— Слышали?
Все остановились.
Туман тоже как будто остановился. Придвинулся ближе, прислушался вместе с ними.
Опять.
Визг.
За ним треск. Сухой, деревянный, но с железной костью внутри. Потом что-то завыло низко, захлебнулось, перешло в дребезг. Как если бы детскую гармошку засунули в мясорубку и начали крутить, пока она ещё помнит, что была музыкой.
Копыто вынул сигарету изо рта.
— Это чё?
— Пила? — сказал Карапуз.
— Какая пила, — Водолаз повернул голову. — Где ты тут лес видишь?
Визг повторился. Уже ближе. Или они стали ближе. Разницы не было.
Потом второй звук. Слева. Похожий, но не тот. Более хриплый. С провалом посередине.
Потом третий. Где-то впереди.
Получалась не машина. Не одна. Несколько. Они работали в сером, каждая сама, но вместе, как пьяный оркестр на похоронах, где покойник ещё не решил, умер он или нет.
Струна провёл языком по зубам.
Сигаретный дым Копыта тянуло назад. Значит, воздух всё-таки куда-то шёл. Или делал вид.
— Туда, — сказал Струна.
— На эту хуйню? — спросил Карапуз.
— А тут есть другая хуйня?
Пошли на звук.
Теперь серое двигалось иначе. Не пустотой. В нём появились пятна. Сначала темнее общего тумана. Потом плотнее. Один силуэт. Потом исчез. Потом снова вышел, но уже не там, где был.
Пятно впереди стало человеком не сразу.
Сначала просто темнее. Шире. Ниже тумана. Потом проступило ведро на голове, кругляши окуляров, мокрый плащ, ремни через грудь и железное брюхо, подвешенное спереди, как чужой живот.
Брюхо двигалось.
Вернее, не оно. Ручка сбоку.
Взгляд сам зацепился за неё, потому что всё вокруг стояло, текло, дышало серой ватой, а ручка ходила по кругу ровно, упрямо, по-рабочему. Рука в тяжёлой рукавице крутила её без остановки.
Из машины шёл визг.
Не звук даже. Ржавый гвоздь по зубам.
Копыто вынул сигарету изо рта.
— Это чё за бак?
— Какая-то выварка, — сказал Карапуз. Голос сел ниже обычного. — От стиралки, что ли.
— Стиралка, блядь, в тумане, — Водолаз медленно полез под куртку. — Нормально.
Лёлик тоже сунул руку за пояс. Не быстро. Аккуратно. Лицо у него стало пустым, красивым и чужим, как фотография на памятнике.
Струна уже держал ствол.
Сам не заметил, когда достал. Пальцы лежали на рукоятке правильно. Указательный не на спуске. Рано.
— Не дёргаться, — сказал он.
— Там люди? — Карапуз прищурился.
— Не знаю.
— А если не люди?
Струна посмотрел на ведро, на мокрый плащ, на цилиндрическую хрень, на хобот с разинутым раструбом. Внутри раструба что-то чавкнуло.
— Тем более не дёргаться.
Раструб не стрелял.
Он сосал.
Из тумана к нему тянулись тонкие нити.
Сначала Струна решил, что это паутина. Потом одна нить дёрнулась сама. На ней висел прозрачный пузырь, размером с кулак, с мутной шапкой и длинными волосками снизу. Пузырь шевелился. Не летел и не полз. Его вело. Тянуло на визг, как мотылька на лампу, которой здесь тоже не могло быть.
Раструб втянул его.
Карапуз сделал маленький шаг назад.
Сразу.
Не подумав.
Водолаз поймал его за рукав и сжал. Карапуз не вырвался. Только нижняя губа у него ушла внутрь, под зубы.
Второй силуэт проступил дальше.
Тоже ведро.
Тоже цилиндр.
Тоже рука на ручке.
Он стоял метрах в двадцати. Или в десяти. В тумане расстояние врало, как опер на допросе. Его раструб был поднят чуть выше, и к нему из серого тянулась целая сопливая гирлянда: пузырьки, нитки, мокрые узелки, прозрачные хвосты. Всё это шло на звук. Всё это хотело внутрь.
Третий появился справа.
Потом четвёртый.
И какофония, которая раньше была просто шумом, вдруг стала работой. У каждого свой визг. Свой треск. Своя железная глотка. Они стояли не хаотично, а расставленные, как люди на номерах. Между ними в тумане натягивались и провисали тёмные верёвки. Где-то звякнула цепь.
Струна понял только одно: это не сон.
Сон не умеет так пахнуть.
От машин тянуло мокрым железом, старой кожей, глухой смазкой и чем-то сладковатым, что застревало в носу сразу за табаком Копыта. Пахло работой. Плохой, чужой, нечеловеческой, но работой.
Сзади Копыто тихо сказал:
— Это чё за хуйня.
Никто не ответил.
Потому что вопрос был правильный.