Нейропаранойя и ревёрс-инжениринг

В первый раз я увидел Лизу на остановке у хлебозавода.

Стоял июль, две тысячи третий год, жара была такая, что асфальт возле ларька с кассетами пах резиной и мочой. Автобус сорок седьмой ходил редко, все ругались, но никто не уходил. У нас в городе так было принято: ругаться, ждать и всё равно ехать.

Лиза стояла чуть в стороне, с пакетом “Магнит”, хотя “Магнита” у нас тогда ещё не было, пакет просто откуда-то привезли. На ней была белая майка, джинсовая юбка и резинка на запястье. Волосы тёмные, собраны кое-как.

Она спросила:

— Этот до вокзала идёт?

Я сказал:

— До вокзала все идут. Только не все доезжают.

Она засмеялась.

Сейчас думаю: шутка была тупая. Но она засмеялась как нормальная.

Через неделю мы уже гуляли по набережной, ели мороженое из стаканчиков и смотрели, как мужики ловят рыбу в месте, где из трубы сливалась тёплая вода. Я учился в техникуме на радиомонтажника, жил с матерью и младшим братом в панельке. Лиза работала у тётки в отделе тканей на рынке. Она была не местная. Говорила, что из района, из-под Сычёвки, но уже давно мотается туда-сюда.

Мне было двадцать. Я был худой, сутулый, с прыщами на шее и вечным ощущением, что в любой компании меня терпят из вежливости.

Лиза меня не терпела.

Она трогала меня за локоть, когда смеялась. Звала “Митенька”, хотя я был Дима, и даже мать так меня не называла.

В конце августа она сказала:

— Поехали к нашим на выходные. Там дача. Ну не дача, так… место. Все будут. Тебе понравится.

Я спросил:

— А кто все?

— Родня.

— Твоя?

— Ну теперь и твоя, если не сбежишь.

И опять засмеялась.

Я тогда тоже засмеялся, потому что это звучало почти как предложение.

Автобус был старый ЛиАЗ, с круглыми фарами и дверями, которые закрывались так, будто кого-то прищемляли насмерть. Внутри пахло пылью, железом, мокрой фанерой и чужими пакетами. На потолке болталась табличка “НЕ ОТВЛЕКАТЬ ВОДИТЕЛЯ”, вся в засохших мухах.

Мы ехали почти два часа. Сначала через промзону, потом мимо частного сектора, потом по дороге между полей. Лиза дремала у меня на плече. Я боялся пошевелиться.

На последней остановке вышли только мы и бабка с ведром смородины. Бабка посмотрела на Лизу и сказала:

— Привезла?

Лиза сказала:

— Привезла.

Бабка кивнула мне.

— Худой. Ничего, отмоют.

Я подумал, что это такая деревенская манера шутить.

Дальше шли пешком. Дорога была глиняная, в колеях стояла вода, хотя дождей давно не было. По бокам росли лопухи, крапива, мята, какие-то жёлтые цветы. Пахло сырой землёй, травой и старым сараем.

Место называлось СНТ “Родничок”, но вывеска на въезде была сбита набок. “Родничок” кто-то закрасил зелёной краской и поверх написал белым: “РОДНЯ”.

— Это они прикалываются? — спросил я.

— Ага, — сказала Лиза. — У нас все с юмором.

Дачи стояли редко. Заборы из сетки, ржавые ворота, бочки, теплицы из старых оконных рам. На одном участке сушились ковры — красные, с оленями и узорами. На другом дед в трусах поливал картошку из шланга и кричал собаке:

— Маркс! Не жри гостя! Он ещё не оформлен!

Собака была облезлая, рыжая, с голым хвостом. Она подошла ко мне, понюхала кроссовок и чихнула.

Лиза сказала:

— Это дядя Валера. Он нормальный.

Дядя Валера махнул рукой.

— Димон, проходи! Не бойся! У нас никто не кусается, кроме тёщи, но она сегодня в бане размокает!

Все уже знали, как меня зовут.

Дом у них был большой, не совсем дача. Старый деревенский дом, обшитый вагонкой, с верандой, где стояли банки, лыжи, сломанный велосипед “Аист” и клетка без птицы. На окнах висели кружевные занавески. Под крышей торчал ржавый телевизионный ус.

Во дворе сидели люди. Много.

Женщины чистили картошку в тазах. Мужчины ставили столы из досок на козлах. Дети бегали с палками. Кто-то чинил магнитофон. На лавке спала толстая старуха, накрытая ковром до подбородка, хотя жара стояла адская.

Меня встретили так, будто я вернулся из армии.

— Дима приехал!

— Ну наконец-то!

— А мы думали, передумал!

— Лизка, чего такой бледный? Ты его кормила вообще?

Меня обнимали. Трогали за плечи, за спину, за волосы. Одна тётка с усиками сказала:

— Уши хорошие. Семейные.

Я решил, что ослышался.

Лиза представляла всех подряд: тётя Нина, баба Зоя, дядя Валера, Славик, Маринка, Костя-электрик, дед Петя, хотя он не дед, а просто так. И ещё какие-то двоюродные, троюродные, “наши по молоку”, “соседи, но считай свои”.

Мне налили компот в гранёный стакан.

Компот был тёплый, из сухофруктов, пах аптечкой.

— Пей, — сказала баба Зоя. — С дороги кровь густая.

Я выпил.

Все смотрели.

Потом сразу перестали.

За столом было хорошо. Даже слишком.

Картошка с укропом, огурцы, помидоры, селёдка, курица, салат с майонезом, хлеб, самогон в бутылке из-под “Спрайта”. На деревьях висели гирлянды из старых новогодних лампочек. Магнитофон играл то “Руки Вверх”, то Аллу Пугачёву, то вдруг пленку жевало, и песня тянулась как резина.

Меня посадили между Лизой и бабой Зоей.

— Кушай, Димочка, — говорила баба Зоя. — Мужчина должен быть плотный. А то любовь через щели вытекает.

Все засмеялись.

Я тоже.

Дядя Валера поднял рюмку:

— За нового человека! Чтобы не чужой был!

— Чтобы не чужой, — повторили все.

Я хотел сказать тост, но не придумал. Просто выпил. Самогон был мягкий, с каким-то травяным вкусом. После него во рту немела кожа.

Сначала мне казалось, что я попал в очень дружную, немного странную семью. Такую, какие показывают в старых фильмах: шумные, свои, все друг друга подкалывают, все помогают. У нас дома было иначе. Мать после работы молчала, брат сидел за компьютером и играл в “Героев”. Если я приходил поздно, никто не спрашивал, где был.

А тут спрашивали всё.

— Ты спишь на каком боку?

— Молоко пьёшь?

— Зубы все свои?

— Мать строгая?

— Отец живой?

Я отвечал. Они кивали так, будто заполняли анкету.

Когда я сказал, что отец ушёл, когда мне было семь, тётя Нина положила ладонь мне на затылок.

— Ничего. У нас мужики не уходят.

Её рука была горячая и влажная.

После еды Лиза повела меня по участку. Показала баню, колодец, сарай, грядки, старую “Волгу” без колёс под навесом. За домом начинался овраг, заросший крапивой и бузиной. Внизу блестела вода.

— Там родник, — сказала она. — Только туда без старших не ходи.

— Почему?

— Провалишься.

— Куда?

Она пожала плечами.

— В родню.

И засмеялась.

Я уже привык, что они так шутят.

Вечером меня отправили в баню.

— Нового всегда в баню, — сказал дядя Валера. — Городскую пыль смыть. И мысли. Мысли особенно, они у вас там липкие.

Баня стояла в углу участка, чёрная от времени, с низкой дверью. Внутри было жарко и тесно. Пахло мокрым деревом, полынью, потом, старым йодом. На полке лежали веники, перевязанные красной ниткой. В углу висел советский плакат “МОЙТЕСЬ ПРАВИЛЬНО”, где голый ребёнок улыбался так, как не улыбаются дети.

Со мной пошли дядя Валера, Славик и какой-то молчаливый парень по имени Гена. Я стеснялся раздеваться, но они делали вид, что всё нормально.

— Димон, ты чего, как в армии? — сказал Славик. — Мы ж семья. У нас тут чужих органов нет.

Они опять засмеялись.

Парились долго. Дядя Валера хлестал меня веником по спине и приговаривал:

— Выходи, городское. Заходи, домашнее.

Сначала было смешно. Потом жар стал странным. Не просто жарко, а как-то глубоко, внутри костей. Я сидел на нижней полке, пот тек в глаза, и мне казалось, что стены чуть дышат.

Гена всё время смотрел на мой живот.

— У него пупок хороший, — сказал он.

— Не начинай, — сказал дядя Валера. — Рано.

Я спросил:

— Что рано?

— Да он дурак, — сказал Славик. — У нас Гена после армии такой. Контуженный холодильником.

После бани меня облили водой из бочки. Вода пахла железом и листьями. На коже остались мелкие красные точки, как после крапивы.

Лиза ждала у дома с полотенцем.

— Ну как?

— Нормально, — сказал я.

Она вытерла мне шею. Очень нежно.

— Ты им понравился.

Я почувствовал гордость. Глупую, детскую.

Ночевали мы в комнате с ковром на стене. На ковре были олени у ручья, но у одного оленя кто-то вышил человеческие глаза. Или мне так показалось в темноте.

Лиза лежала рядом на раскладном диване. За стеной храпели. Где-то капала вода. С улицы доносились голоса — тихие, ровные, как молитва, только слов разобрать нельзя.

— Они ещё сидят? — спросил я.

— Да.

— О чём говорят?

— О нас.

Я повернулся к ней.

— В смысле?

Лиза улыбнулась в темноте.

— Ну всем интересно.

Она положила ладонь мне на грудь.

— Ты не бойся. Ты хороший.

Мне хотелось её поцеловать, но я почему-то не смог. У меня пересохло во рту, а в животе после компота и самогона стояла тяжесть. Я уснул быстро.

Проснулся от того, что кто-то стоял у кровати.

Это была баба Зоя.

Она держала в руке фонарик, но светила себе под подбородок. Лицо у неё было круглое, спокойное.

— Димочка, — прошептала она. — Ты писался в детстве?

— Что?

— В детстве писался?

Я не понял, сон это или нет.

— Ну… было, наверное.

Она кивнула.

— Значит, помнит.

— Кто?

— Тело.

Она погладила меня по ноге через простыню.

— Спи.

Утром я решил, что мне приснилось.

За завтраком все ели блины с вареньем. Баба Зоя подмигнула мне и сказала:

— Ну что, сухой проснулся?

Все заржали.

Я покраснел так, что уши загорелись.

Лиза толкнула меня плечом.

— Не обижайся. Они всех проверяют.

— На что?

— На чувство юмора.

В тот день был праздник. Какой — никто толком не объяснил.

— Семейный день, — говорила тётя Нина.

— Урожайный, — говорил дядя Валера.

— Поминальный, но весёлый, — сказал Славик.

На участке с утра кипела работа. Мужики принесли из сарая длинные доски и сделали что-то вроде помоста. Женщины развесили простыни между яблонями. Дети собирали лопухи и складывали в ванну без ножек. В доме мыли полы водой с уксусом и какой-то травой.

Меня просили помогать. Носить, держать, подавать.

Это было приятно. Я нужен был.

В городе я всё время боялся сделать что-то не так. Тут если делал не так, меня поправляли ласково.

— Не туда, Димочка. Это к живым, а это к терпеливым.

— Нож держи от себя. Себя нам ещё рано резать.

— Не стой на пороге. Порог не любит, когда на нём думают.

Я смеялся вместе со всеми, хотя иногда шутки запаздывали, и смех начинался до смысла.

К обеду приехали ещё люди. На “Газели”, на мотоцикле с коляской, на старой “Оке”. Все здоровались со мной. Некоторые называли по имени, некоторые — “Лизин”, а один дед с жёлтыми усами сказал:

— Нашёлся, значит.

Я спросил Лизу:

— Почему они говорят так, как будто меня ждали?

Она откусила огурец.

— Потому что я про тебя рассказывала.

— Всем?

— Конечно. У нас секретов нет. От секретов плесень.

После обеда я пошёл в туалет. Туалет был на улице, деревянный, с сердечком на двери. Внутри пахло известкой, землёй и чем-то сладковатым. На стене висел календарь за 1987 год с балериной. Поверх балерины кто-то ручкой написал: “НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ СВОЁ”.

Когда я вышел, у туалета стоял Гена.

— Тебя звали, — сказал он.

— Кто?

— Все.

Во дворе стало тихо.

Люди сидели за столами, но не ели. Смотрели на меня. На помосте лежела чистая клеёнка с цветами. Рядом стоял эмалированный таз, зелёный, облупленный.

Дядя Валера хлопнул в ладоши.

— Димон! Давай сюда. Будем мерить.

— Что мерить?

— Да не бойся ты. Рост, вес, пригодность к сельской местности.

Все засмеялись.

Меня поставили на клеёнку. Тётя Нина обвязала мне грудь сантиметровой лентой. Потом талию. Потом голову. Баба Зоя записывала в школьную тетрадку.

— Голова маловата, — сказал дед Петя.

— Зато мягкая, — ответила баба Зоя.

— Я вообще-то рядом стою, — сказал я.

Все опять засмеялись, и мне тоже пришлось.

Потом меня попросили снять майку.

— Зачем?

— Родинки посмотреть, — сказала Лиза. — У нас у всех смотрят. Не выпендривайся.

Она сказала это чуть резко. Первый раз.

Я снял майку.

Воздух сразу стал липким. Комары садились на плечи. Кто-то подошёл сзади и приподнял мне волосы на затылке. Чьи-то пальцы трогали спину, лопатки, позвоночник. Не больно. Но слишком по-хозяйски.

— Вот тут, — сказала тётя Нина.

На пояснице у меня была маленькая родинка. Я про неё забыл.

Баба Зоя подошла ближе, наклонилась.

— Не родинка это.

— А что?

Она посмотрела на Лизу.

— Место.

Лиза не улыбалась.

Мне стало неприятно.

— Можно я оденусь?

Пауза была короткая, но все её услышали.

Дядя Валера первым спохватился.

— Да конечно, Димон! Чего ты, как неродной!

И смех пошёл снова, но уже не туда. Как пластинка, которую рукой толкнули.

Вечером начался настоящий праздник.

На стол поставили холодец, пироги, кабачковую икру, банки с грибами. Включили лампочки. Из дома вынесли гармошку. Дети бегали с намазанными вареньем лицами. Собаки лежали под столом, не дрались и не просили еду.

Пели песни. Не народные, не эстрадные. Какие-то свои, короткие:

“Мама месит тесто,
папа держит дверь,
кто пришёл не к месту —
станет к месту теперь”.

Все пели весело, с хлопками.

Я пил мало. Голова и так была ватная.

Лиза почти не отходила от меня. Держала за руку. Если я вставал, вставала тоже.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего.

— Я могу сам дойти до сарая.

— Можешь, — сказала она. — Только зачем одному?

Я хотел ей сказать, что мне душно. Что всё это слишком. Что они милые, но странные. Что я завтра уеду утром.

Но она посмотрела на меня так, как никто раньше не смотрел. С тревогой и надеждой. Как будто я был её шансом.

И я промолчал.

Ближе к полуночи старуху, которая вчера спала под ковром, посадили во главе стола. Её звали Прасковья Матвеевна. До этого она почти не говорила. Лицо у неё было дряблое, глаза узкие, серые. На шее висел ключ на шнурке.

Все притихли.

Прасковья Матвеевна посмотрела на меня.

— Мать есть?

— Есть.

— Любит?

Я хотел сказать “да”, но получилось:

— По-своему.

Она кивнула.

— Все по-своему. И земля по-своему. И дом. И тот, кто под домом.

У меня по спине прошёл холод.

Дядя Валера быстро сказал:

— Бабуль, не грузи молодёжь. Димон у нас городской, он сейчас милицию вызовет на домового.

Все засмеялись.

Прасковья Матвеевна тоже улыбнулась. Без зубов.

— Милицию пусть зовёт. Они наши.

После этого мне стало совсем нехорошо.

Я сказал Лизе, что хочу лечь.

Она проводила меня в комнату. По дороге я заметил, что все простыни между яблонями теперь сняты, а на траве остались тёмные мокрые прямоугольники.

— Завтра уедем? — спросил я.

Лиза закрыла дверь.

— Куда?

— Домой.

— Ты же только приехал.

— Мне в понедельник на практику.

— Сегодня суббота.

— Ну да.

Она села на диван.

— Дима, пожалуйста, не делай вид, что ты не понимаешь.

— Чего?

Она долго молчала.

Из-за стены снова тянулся тихий общий голос. Теперь я различал отдельные слова: “принять”, “согреть”, “не выпускать”.

— Они тебя выбрали, — сказала Лиза.

Я даже обрадовался сначала. Глупо, но обрадовался.

— Для чего?

Она начала плакать. Без звука.

— Чтобы ты был с нами.

— Лиз, я и так…

— Нет. Не так.

Она подошла, обняла меня. Уткнулась лицом в грудь.

— Я не хотела сначала. Правда. Мне сказали просто привези хорошего. Один раз. Посмотрят и отпустят, если не подойдёт.

— Кто сказал?

— Наши.

— Твои родственники?

— Не только родственники.

Мне стало ясно, что надо уходить. Не завтра. Сейчас.

Очень спокойно. Без сцен.

Я сказал:

— Я в туалет.

Лиза подняла голову.

— Не надо.

— Лиза.

— Там Гена.

— Что значит там Гена?

Она сжала мою руку.

— Он следит, чтобы ты не потерялся.

Я вырвался.

Не сильно, но вырвался.

В коридоре было темно. На стене висели фотографии: свадьбы, выпускные, похороны, дети на санках, мужчины в армейской форме. На многих лицах была одна и та же улыбка. Не похожая, а именно одна.

У двери стоял Гена.

— Я покурить, — сказал я.

— Курение вредно, — сказал он.

— Я взрослый.

— Пока да.

Я ударил его в живот.

Не как в кино. Неловко, кулаком в мягкое. Гена охнул, согнулся. Я толкнул дверь и выбежал во двор.

Все сидели за столами.

Никто не удивился.

Только дядя Валера вздохнул:

— Ну вот. Пошёл процесс.

Я побежал к калитке.

Калитка была открыта. За ней дорога, темнота, поля. Я успел подумать, что всё не так плохо, просто сумасшедшая семья, надо добежать до трассы.

Потом облезлая собака Маркс встала поперёк дороги.

Она не рычала. Просто стояла и смотрела.

За ней из темноты вышла бабка с ведром смородины. Та самая, с автобуса.

— Куда, милый?

Я повернул к соседнему участку. Там тоже стояли люди. У забора, молча. В окнах дач горел свет. В каждом окне — лица.

Все друг друга знали.

Я бросился за дом, к оврагу.

Крапива хлестала по ногам. Земля под кроссовками была мокрая. Я скатился вниз, упал, ударился локтем о камень. Внизу журчала вода. Родник.

Он был не похож на родник. Круглая яма, обложенная кирпичом, слишком глубокая для такой маленькой воды. Над ней стоял запах сырой аптечки, железа и молока.

Сзади трещали ветки.

Я хотел перебраться через овраг, но вдруг услышал голос матери.

— Дим.

Я застыл.

Мать стояла на другом склоне. В своём домашнем халате, с выцветшими цветами. Такая, как утром перед работой. Уставшая.

— Мам?

Она смотрела на меня с обычным раздражением.

— Опять ты куда-то влез.

Я сделал шаг к ней.

Вода в яме булькнула.

Мать сказала:

— Иди к людям. Хватит одному.

И я понял, что это не она. Не потому что лицо было другое. Лицо было её. Просто мать никогда не говорила “к людям”. Она говорила “не позорь меня”.

Меня схватили сзади.

Я дрался. Правда дрался. Кусался, пинался, орал. Попал кому-то ногой в зубы. Кто-то матерился. Дядя Валера сказал:

— Аккуратней, родинки не сотрите!

Меня принесли обратно во двор.

На помосте уже лежела клеёнка. На ней — простыня. На простыне — веник, таз, красная нитка, кусок чёрного хлеба и старая детская погремушка.

Лиза стояла рядом, белая как мел.

— Скажи им, — прохрипел я. — Скажи, чтобы отпустили.

Она плакала.

— Я сказала.

— И?

— Они сказали, поздно.

Меня раздели до трусов. Не грубо. Деловито. Как в больнице.

Баба Зоя мазала мне грудь чем-то тёплым и пахучим. Травы, йод, земля, жир. Прасковья Матвеевна сидела на стуле и держала ключ.

— Не бойся, — сказала тётя Нина. — У всех первый раз неприятно.

— Что вы делаете?

— Принимаем.

— Я не хочу.

Все замолчали.

Это, кажется, было невежливо.

Прасковья Матвеевна наклонила голову.

— Хотеть — это когда один. А ты уже не один.

Меня положили на живот. Кто-то сел мне на ноги. Кто-то держал руки. Лиза держала мою голову. Её ладони дрожали.

— Прости, — шептала она. — Прости, Димочка. Зато ты не будешь уходить. Никто не будет.

На пояснице, там где “место”, стало горячо.

Не больно сначала. Просто горячо и стыдно. Как если бы чужие люди смотрели туда, куда нельзя. Потом кожа начала тянуться. Я почувствовал, как внутри что-то ищет выход не наружу, а наоборот — вход.

Я закричал.

Дядя Валера сказал:

— Ничего, голос есть. Хороший будет.

Славик где-то сбоку пошутил:

— Запишем в хор, пусть алименты поёт.

Кто-то прыснул.

Потом мне в рот положили кусок хлеба.

— Чтобы не кусал язык, — сказала баба Зоя.

Хлеб был мокрый и солёный.

Надо мной пели. Ту же песню, только медленно:

“Мама месит тесто,
папа держит дверь…”

Кожа на пояснице разошлась.

Я не видел, но чувствовал. Не как рану. Как рот, который долго был сжат и наконец открылся. Из меня вытекло что-то тёплое. Не кровь. Гуще. По ногам потекло, под живот.

Люди вокруг облегчённо зашумели.

— Пошло.

— Слава родне.

— Хороший мальчик.

Потом из родника донёсся звук.

Низкий, влажный. Как если бы огромный человек под землёй втянул воздух через забитый нос.

Все упали на колени.

Кроме тех, кто держал меня.

Прасковья Матвеевна подняла ключ и сказала тихо:

— Бери, кому не хватило.

Земля под помостом стала мягкой.

Доски прогнулись. Из щелей поднялся пар с запахом погреба и варёной кожи. Что-то коснулось моей поясницы снизу. Не рука. Не щупальце. Слишком домашнее для щупальца. Тёплое, толстое, влажное. Как язык коровы, если корова твоя бабушка.

Оно вошло в открытое место.

Я перестал кричать, потому что крик ушёл вниз.

Внутри меня начали вспоминать чужие вещи.

Как тётя Нина в семидесятом году прятала серьги от сестры. Как дядя Валера в армии плакал в туалете. Как Лиза в двенадцать лет стояла у этого же помоста и держала за руку какого-то мальчика, которого потом называли “наш тихий”. Как баба Зоя рожала мёртвого ребёнка, а родник ночью вернул ей мокрый свёрток, который шевелился.

И ещё старше.

Деревня без электричества. Голод. Бабы, мажущие дверные косяки молоком. Мужик, которого не пустили уйти на войну, потому что земля “не подписала”. Дети, спящие в одной кровати, чтобы слышать общий сон.

Существо под домом не было богом.

Бог — это высоко.

Это было низко. Семейно. Оно не требовало веры. Оно требовало принадлежности.

Его звали не именем. Его звали, когда говорили “наши”.

Я очнулся утром.

Лежал на том же диване под ковром с оленями. В комнате пахло уксусом, потом и свежей простынёй. За окном пели птицы. Кто-то мыл посуду во дворе. Радио говорило про урожай зерновых.

На мне была чистая майка. Чужая. На пояснице тянуло и чесалось.

Я попытался встать и не смог.

Не потому что был связан.

Потому что не сразу понял, где заканчиваюсь.

Внизу живота было тяжело. В голове — тихий шум голосов. Не слова даже. Присутствие. Как когда в соседней комнате родные смотрят телевизор, и ты по звуку понимаешь, что дома не один.

Лиза вошла с чашкой.

Глаза у неё были опухшие.

— Ты как?

Я хотел плюнуть ей в лицо. Сказать гадость. Ударить. Заплакать.

Вместо этого спросил:

— Мама знает?

Лиза села рядом.

— Ей позвонят. Скажут, что ты у меня. Потом съездим. Познакомимся нормально.

— Я домой хочу.

Она кивнула.

— Это пройдёт.

— Нет.

— Пройдёт, — сказала она мягко. — У всех проходит.

Она помогла мне сесть. Поднесла чашку. Там был компот. Тёплый, сухофруктовый, с аптечным запахом.

Я отвернулся.

Тогда за стеной кто-то кашлянул. Баба Зоя.

— Не капризничай, Димочка. Тело должно пить.

И я взял чашку.

Руки дрожали, но держали.

Во двор меня вывели после обеда. Все встретили буднично, без торжества. Славик чинил забор. Дядя Валера чистил рыбу. Дети играли в магазин. Прасковья Матвеевна спала под ковром.

— О, наш проснулся! — крикнул дядя Валера. — Ну как, жених, живой?

Я хотел сказать: “Я вам не ваш”.

Но двор посмотрел на меня. Дом посмотрел. Баня. Колодец. Собака Маркс, чесавшая облезлый бок. Окна соседних дач. Овраг за домом.

И где-то под всем этим — тёплое, терпеливое, огромное.

Ждало, пока я перестану притворяться отдельным.

Лиза взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала. — Тебе место покажем.

— Какое?

— Твоё.

Она повела меня к сараю.

Внутри, среди банок, лыж и старых плакатов, висела новая фотография. Её сделали ночью, когда я лежал на помосте. Лицо у меня было мокрое, перекошенное. Рот открыт. Лиза держала мою голову и смотрела в сторону, как виноватая жена на плохой свадьбе.

Под фотографией уже была подпись шариковой ручкой:

“Дима. Принят. 2003”.

Рядом висели другие.

Много.

Мальчики, девочки, мужчины, женщины. Кто-то улыбался. Кто-то нет. У всех на лицах было одно выражение: они ещё надеялись, что это временно.

Я хотел сорвать фотографию.

Но в животе потеплело. В пояснице шевельнулось. Где-то глубоко, под стыдом, под ужасом, под злостью, появилось маленькое предательское облегчение.

Меня запомнили.

Меня ждали.

Меня не отпустят.

Снаружи тётя Нина крикнула:

— Дети! Кто компот не допил, тот бабушку не любит!

Все засмеялись.

Лиза прижалась ко мне плечом.

— Видишь, — сказала она. — Нормально же.

Я посмотрел на свою фотографию.

Потом на её руку в моей руке.

Пальцы у нас были переплетены слишком крепко. Я уже не понимал, кто первый сжал.

— Да, — сказал я.

И это было самое мерзкое.