Бабушка мне говорила: не трогай речную воду... [тихие проклятия]

Бабушка мне говорила: не трогай речную воду в те дни, когда ветер несет с камышей вечерний холод. Тогда в отраженьях всплывают чужие лица, и если свое среди них не сумеешь вспомнить, беда постучится тихонько, войдет без спроса, усядется рядом с печью и станет слушать, как скрипит половица, как чайник на у́глях дышит, как кто-то во сне твое имя почти что шепчет.

Мы жили у старой мельницы за оврагами, где даже трава вырастала какой-то серой. Ночами скрипели колеса, хотя прогнили, и я просыпалась от шагов за тонкой дверью, хотя до соседей идти было слишком долго. Бабушка травы сушила, возилась с воском, учила меня различать колдовство и сглаз по тому, как трещит полено и мечется пламя. И если в дому разбивалось стекло под вечер, она почему-то всегда запрещала плакать.

Она говорила: у каждого рода свое проклятье. Кому-то достались болезни, кому-то войны, кому-то морская темень, чужие боги, а нам вот дано терять все, к чему привяжемся крепче. Поэтому лучше, девочка, жить осторожно, вполсердца, не складывать душу в чужие руки, не ждать, что однажды хоть что-то пребудет вечным.

Тогда я смеялась. Мне было пятнадцать, кажется. Мне чудилось: старость всегда говорит загадками, пугает бедой, потому что боится счастья. А после явился он. Пах табаком и снегом, смотрел так спокойно, будто и вправду видел во мне не случайный силуэт у дороги, а что-то живое. И в доме внезапно как будто светлее стало. Он приносил из поселка цветные ленты, учил различать перелетных птиц по крику, рассказывал, как далеко за морем зимы короче, и я почему-то решила: такие люди не могут сломать того, что уже однажды сумели согреть ладонью.

Мы вскоре уехали к морю. В чужую сторону, где белые лодки качались в заливе сонно, где рыбаки по утрам выходили молча и пахло солью. Я помню, как мне тогда показалось странным, что жизнь иногда все же может начаться заново, что, может быть, бабушка все-таки ошибалась?

А после он начал смотреть на меня устало. Так смотрят на вещь, купленную по ошибке: не слишком нужна, но и выбросить жалко будто. Так смотрят зимой на промерзший пустующий дом, в котором давно не осталось ни света, ни смеха, но все еще жаль потраченных сил и денег. И я замечала все чаще, как он молчит подолгу, как раздраженно кривится от звука шагов моих, как будто само мое присутствие рядом медленно превращается в неудобство.

И я потом сорвалась с вершины и падала до рассвета, стараясь забыть, как мир меня лечит ложью, как обещает покой, а потом забирает втрое. С тех пор я счастья касаться не стану. Оно у меня под руками крошится. Вот ты говоришь: смешно с моим страхом близости поселиться у моря, где люди живут так тесно, где каждый сосед о тебе непременно знает больше. Но здесь тоска почему-то звучит спокойней. 

И я иногда выхожу к пустому причалу, стою до рассвета, пока леденеют пальцы, и мне начинает казаться: еще немного, и в черной воде покажется отраженье. Не нынешней женщины с тихим усталым взглядом, а девочки из дома за старой гнилой мельницей, которая все еще верит, что если любить достаточно осторожно, то, может быть, что-нибудь все-таки не исчезнет.