Бессонница

Лежу. Смотрю.

Лево, право, потолок.

Бессонница.

Не знаю, у кого как, а у меня она сочетается с острым приступом боли в самом мурчале. Мурчало — это район четвертой и пятой чакр. Ну, или в горле и за грудиной. Душа болит, так тоже говорят. Хочет какой-то дури.

Сад бы сейчас, яблоневый. Сидеть бы в нём и пить лимонад. И с реки туман. И кто-то поёт под гитару… И плюшки несут, с повидлом…

Или вот, скажем, платье. Красивое платье бы, платочек и в церковь. Ну, не среди ночи, конечно. Хотя…

Хотя допустим.

Допустим, ночь. Летняя. Пахнет липой, полная луна зависла в небе. Духота. Где-то лают собаки. Часовенка стоит тихая, молчаливая. И так же тихо, молча, не оглядываясь, крадётся туда молодая женщина. На ней только крестильная рубаха. Коса распущена, а в руках свечка. За мужа будет ставить. Привиделось Марише, что умер он в чужом краю. Что не вернётся.

Плакала она тогда. Много плакала. Пока не пожалела её бабка, не нашептала ей: а ты пойди ночью в церковь босой да немой, поставь свечу за здравие его, да ангела проси, чтобы вернул тебе жениха невредимым. Бабка знала, о чем говорит: у нее самой муж когда-то сгинул — а потом вернулся. Это сейчас он только на лавке сидит да в небо глядит, а раньше здоровый был, сильный. До войны-то точно. Да и после, как вернулся, уж наверное тоже. Иначе бы зачем Прасковья-то мудростью своей бабьей делилась? Незачем было бы иначе. Такого ведь врагу не пожелаешь, чтобы просто сидел и смотрел в небо.

А Мариша Прасковушке врагом не была. Мариша слуг всегда любила и старалась их никогда не наказывать. И Прасковью уважала, и дочь её тоже, даром, что та нагуляная. Дочь-то маришкина сверстница. Сильно она Василия, маришиного брата, любит. Тот на ней, конечно, никогда не женится, но и обижать не обижает. Никто, никто никого в их доме не обижает. И с чего эта дурочка Прасковкина вся заплаканная ходит в последнее время, никак не понятно. Вот у Мариши беда. У нее возлюбленный далеко. А у дворовой девки каких бед сыскать? Выйдет за кого из слуг замуж и будет жить. Мало что ли подходящих? Полно. Полно… А таких, как Маришин Сашенька нигде не сыскать.

Дверь чудом оказалась не заперта. Отворилась без скрипа, без стона — и так же закрылась за женщиной. Темно было в часовенке. И тихо-тихо. Даже собак не слышно. Только лампадка потрескивает. Подошла Мариша, зажгла от неё свечу. Поставила её у иконы Божьей матери, сама — на колени. И молится: Матушка, милая, верни любимого мне, не жизнь без него. Ни есть, ни спать, ни вздохнуть без него не смогу. Верни.

Икона слушала женщину. А потом наслушалась. Погасла свеча. Потухла лампадка. Завыл пёс у порога, прямиком за закрытой дверью. Стукнул в окошко ветер. Упала с небес луна — разом, да прямиком в черную воду реки. Мариша застыла, забыв плакать и просить. Потом медленно встала, зажав на груди рубашку. Показалось ей, что кто-то стоит за спиной. Обернулась — никого. Пора было уходить. Пора домой. А ноги не идут. И чья-то рука всё же ложится на плечо тяжёлым, горячим весом. И чей-то голос звучит в голове, словно был там всегда: не бывать нам вместе, не бывать порознь. Кровь моя — цветы, кости мои — прах дорог, руки мои обнимают корни дерев. Сердце мое — в тебе, жизнь моя — ты, душа моя льнёт к груди твоей. Назови сына моим именем, посмотри в глаза его синие и найдешь там меня, Мариша. И будем мы рядом, и буду я снова жив.

Закричала Мариша. Схватилась за живот, чуя: голос не врёт. Помчалась домой, слыша, как кричит за спиной петух — и куда делась ночь, когда пролетела? Дома рухнула женщина на кровать, заперевши двери, заперевши ставни, натянула на голову одеяло и лишь с рассветом уснула, измученная. А в срок и впрямь родила сына. Назвали его Александром. И сколько бы ни смотрелась она в его глаза, видела там того, кого не дождалась.

А Прасковья дивилась: отчего всё так славно вышло, отчего так чудно сработало колдовство? Неужели от того, что Мариша и вправду своего барина любила? Так где же такое видано, чтобы мужей, да тем более мертвых, любили? Любовь ведь, известное дело, кончается, когда жизнь начинается. Потому как жизнь, она не про сахарные калачи, а про то, чтобы молчал, не бил да работать мог. Вот и вся любовь. Прасковкин муж молчал, не бил и даже иногда что-то делал толковое. И всем того хватало. А тут вон как вышло…

Наворожила. Души дозвалась.