Растекшийся грим шестиугольных усмешек

Обжигающе стылый хрусталь. Волга. Багряный - в твоих. Кровавый – в моих. Гладят лапки зимы. И нас. Тая на губах. Растворяясь. Недоцелованные? Нет. Поздней осенью. Уже зимой. Брошенной в гранит. Разлетевшейся на осколки. В еще. Никогда не забытой листве. Падающая корзинка. Рассыпающиеся ягодки. В кровь. Недоцелованные? Нет. Твоя рука. Рисунки впечатавшиеся в кожу. Тает фреска. На моей. Апостол грязного пола. Подобранный ночью ноября. Сурьма и аквамарин. И букет из листьев в снегу. Между. Только нет твоей руки. И я стою один. Волга. Сейчас я прижму руку к монитору. Прижми свою. Через все эти годы. Больничные простыни. И пот. Смерти и рождения. Помнишь? Лучший запах женщины твой. Через все эти годы. Больничные простыни. И пот. Смерти и рождения. Помнишь? Никогда не слепленный нами снеговик все равно улыбается. Уголочками губ. Опущенными. Поднятыми. Контуры уголка – глас хлада тонка. Растекшийся грим шестиугольных усмешек. Недоцелованные? Нет. Не видевший тебя никогда. Я знаю. Не тает она. Сейчас я прижму руку к монитору. Прижми свою. Льдинка – ластик. Льдинка-лед. В этом гололеде. Она не соскользнет никогда. Букет из листьев в снегу. Через все эти годы. Больничные простыни. И пот. Смерти и рождения. Помнишь? Не тает фреска на твой. Ступеньки из листвы не может разметать ветер. Не стерется узор.