Щучий хвост

– Моя песенка – чудесенка, в море лыбка, в доме лесенка, я певица и класавица, мне на сцене нлавится, нлавится, нлавится…

Девочка в красном платье смешно притопывала, кружась по набережной и распевая вовсю. Неказистая, неуклюжая, большеголовая, лет пяти от роду, не больше. Но какой сильный, богатый голос, до чего же по-взрослому, верно дает интонацию, вольно импровизирует…

– Ты очень красиво поёшь, правда! – Лина присела на корточки, чтобы не нависать над малышкой. – С тобой кто-то занимается?

– Я телевизол смотлю. Там звезды поют, а я повтоляю. Хочесь еще послусать?

Лина кивнула. Девочка встала в позу, отведя пухлую ножку:

– Новый год, новый год, обязательно плидет…

– Оксанка, не приставай к людям! – усталая женщина подхватила малышку на руки. – Вы уж ее простите, она у нас липучая, хлебом не корми, дай выступить. И ведь сама всё сочиняет.

– У вас очень талантливая девочка, - скупо улыбнулась Лина. – Занимается где-то?

– Конечно. Мы ее на развивашки отдали и на лепку. А пение ни в коем случае. Вы же смотрите телевизор, сами видите, какой кошмар на сцене, какая грязь у этих поп-звезд! Простите, нам спешить надо, в час обед, боюсь опоздать.

Женщина крепко взяла за руку недовольную внучку – или дочь? Кто их сейчас разберет… Две фигурки – большая и маленькая – исчезли за поворотом к истоптанной лестнице, ведущей на мост. Лина вздохнула. Когда-то мама тоже запрещала ей петь, смеялась над неумелыми номерами, разыгранными перед зеркалом. А девочка явно талантлива. Как было бы чудесно иметь такую дочь, заниматься с ней, гулять, есть мороженое… Как было бы чудесно иметь любого ребенка! Но детей никогда не будет. Шершавое, ржавое, неприятное на вкус слово «бесплодие» прилипло к языку, наполнило рот вязкой слюной.

Собственно говоря, Лина за этим и приехала в Сортавалу – ненадолго отвлечься от тягостных мыслей, от безвыходной и безрадостной семейной истории. Она была замужем почти двадцать пять лет, осенью они с Радиком собирались отмечать серебряную свадьбу. Но никаких гарантий, что брак дотянет до юбилея, у нее не осталось. Первого ребенка она потеряла в восемнадцать, полагая причиной чересчур бурный поход в загс. Они с друзьями всю ночь отплясывали до упаду, отмечая первый взрослый поступок в жизни, а наутро Лину увезли по скорой в гинекологию. Со вторым ребенком получилось страшно и несправедливо – две полоски, грипп, пневмония, тяжелые антибиотики и однозначная рекомендация врача. Третья беременность оказалась внематочной, операция дала осложнения и с тех пор зачать больше не получалось.

Милый Радик сперва поддерживал ее, утешал и нахваливал. Но ближе к сорока годам разговоры о ребенке превратились у него в навязчивую мысль – без отцовства жизнь казалась неполноценной. Оба думали об усыновлении, даже смотрели анкеты сироток, но решимости не хватило. Два протокола ЭКО результатов не принесли и дались Лине так тяжело, что о третьем она не хотела и думать. А Радик настаивал – последний шанс, надо пробовать. Почти год он зудел за каждым ужином, показывал проспекты клиник и фотографии щекастых младенцев. Потом перестал, зато всё чаще начал сидеть в телефоне, прихорашиваться и пропадать вечерами. Лина не возражала – она винила себя за трещины в бортиках семейной лодочки, ведь это ее тело оказалось неспособно к деторождению. Впрочем, ночевать Радик всегда приходил домой и о супружеском долге не забывал, что внушало некоторые надежды. Но слабые, слабые…

В одно прекрасное утро Лина почувствовала, что еще немного и она сойдет с ума. Прыгнет с балкона или возьмет подушку и придушит мужа во сне. Двадцать пять лет спокойной, благополучной жизни превратились в вериги, тянущие к земле. Все было известно заранее – календарные праздники с пожилой родней и буйной порослью племянников, летние шашлыки со степенными семейными друзьями, Турция в конце марта – уже тепло, еще дешево. Ученики, разговорный, подготовка к ЕГЭ, переводы. Для души – пожилой хор в ДК. Впереди – скучнейшая старость. Лина заметила, что даже одеваться она стала тускло, и прекрасные светлые волосы, гордость юности, гладко зачесывала назад, собирала в пучок, думая – не пора ли обрезать, негоже ходить престарелой русалкой.

В одно прекрасное утро вернулась юношеская решимость. Монетка – на север или на юг? Карта наугад, выпотрошенная заначка, билеты, непристойно дорогой отель, отмена учеников: простите, проблемы со здоровьем, вынуждена. С душевным, да… Объяснение с Радиком, недоумевающим и чуточку виноватым – за двадцать пять лет они ни разу не ездили отдыхать по отдельности. Воровской блеск в глазах мужа, кое-как прикрытый обидой, жадная страсть – словно и вправду сожалеет о грядущей разлуке. Лихорадочные сборы, чемодан, не желающий закрываться, душный и тряский поезд. И две недели, пятнадцать дней и четырнадцать ночей наедине с собой.

Первые сутки в гостинице Лина просто спала. Спустилась пообедать в кафе, съела что-то, не запомнив вкуса и вернулась на мягкий матрас, в спасительную люльку кровати. Открыла настежь окно – воздух в Сортавале оказался невероятно чистым, пахнущим озерной влагой и прохладной свежестью. Мельком порадовалась неугомонному птичьему хору. И снова провалилась в сладкую темноту.

Когда ее разбудили щекотные лучи солнца, оказалось, что сил прибавилось и морок спал. И вода в душе текла особенная, чуточку железистая, делающая кожу нежной и бархатистой. И кофе на этой воде готовили крепкий, дразнящий ароматом, и местные ржаные пирожки-калитки оказались необыкновенно вкусны. И поиски приключений показались лучшей программой для сероватого нежаркого утра. 

Архитектура города показалась Лине несокрушимо ветхой. Столетние, выгоревшие на солнце, кое-где крытые сайдингом деревянные дома, похожие на крепостные сооружения. Приземистые пятиэтажки с советскими муралами на выцветших стенах. Редкие финские особнячки, белые с красным узором, потрескавшийся асфальт, печальные памятники забытым героям позапрошлого века, сплошь уделанные наглыми чайками. Советский Союз, восемьдесят шестой, не позже…

И при этом нет ощущения затхлого умирания, зачастую свойственного заштатным позаброшенным городишкам. Магазины работают, транспорт ходит, из кафешек пахнет самой разнообразной снедью. Люди хорошо и ярко одеты, не считая целеустремленных, небритых рыбаков в камуфляже и румяных бабуль в платочках, торгующих цветами и вареньем из диких ягод. Много невероятно красивых детей, лет с семи гуляющих поодиночке – лица словно сошедшие с эрмитажных полотен, бледноватая кожа, загадочные улыбки. Много беременных, гордо несущих тугие, полные животы. Невероятно много – они словно преследовали Лину, попадались навстречу на улицах, присаживались на ту же скамейку в сквере, с веселой болтовнёй пристраивались в очередь за пирожками. С последней пришлось столкнуться нос к носу в сувенирной лавке. Витальная, жаркая, полная до краев брюнетка в коротком белом платье, подчеркивающем ее счастье, отпихнула незнакомую женщину словно мебель и даже не извинилась. 

От внезапной обиды у Лины защипало в глазах, она попыталась сдержать слезы, но не сумела и разрыдалась с всхлипами, как ребенок. Стояла посреди пестрого барахла, размазывала по щекам тушь, и плакала не переставая. Продавщица протянула ей бумажный стаканчик с кофе, дала салфетки, усадила на стул в подсобке, приговаривая что-то по-матерински нежное. Уютная, полная пожилая дама, пахнущая можжевельником и корицей, вызывала доверие, и Лина сама не заметила, как вывернула душу перед этой незнакомой, по сути, женщиной. И встретила сочувствие.

– Не расстраивайтесь, голубушка, всё пройдет. Мужчины не меняются, а жизнь раскладывает все по судьбе. Давайте-ка вы проветритесь, в шхеры съездите, ушицы нашей попробуете – не ресторанной, а той, что на костре варят из свежей щуки. Хотите?

Лина шмыгнула носом и кивнула.

– Вот и славненько. Пойдете на пристань, в кассе скажете, что от Натти из Толилавки. Вам и катер нужный укажут и проводят. Договорились?

– Да, конечно, спасибо большое! Вы так добры, так любезны!

– Пустое… Заходите еще, посмотрите альмандины – уверяют, что их добывают недалеко отсюда, на берегу Сюскюянйоки… В большинстве своём Китай, конечно, но для вас подыщу кое-что стоящее!

– Договорились, обязательно забегу!

Лина обвела взглядом сокровища лавочки – деревянные украшения, керамические домишки, магнитики, кружки. Потом успеется набрать подарков родне. И Радику не забыть! Надо бы написать мужу. Или не надо?

До причалов оказалось совсем недалеко, Лина медленно шла, разглядывая старорежимную мостовую. Как же сонно здесь течет время! Даже немногочисленные коты не бегут по своим делам, а лениво шествуют, помахивая хвостами. Даже чайки парят, а не носятся с воплями как в Москве. Даже… ватага оседлавших самокаты мальчишек рванула вверх по улице, возбужденно перекрикивая друг друга. Если б чуточку повезло, ее сын бы тоже носился по сонным улицам, хлопал приятелей по спине, орал: сосиска! Кто последний – сосиска! Десять лет – самое время орать и бегать.

В экскурсионной кассе Лину встретила говорливая девушка, похожая на переодетую белку. Она затараторила про прелесть островов в это время года, романтичные шхеры и достопримечательности. Имя Натти мгновенно заткнуло болтушку. Она благоговейно взглянула на Лину и выкатила такую цену за четырехчасовую поездку, что волосы стали дыбом. А ведь на плакатике перед входом написано черным по белому – 2500 и ни рублем больше. 

– Больно много прогулка выходит, даже с экскурсией и обедом, - возмутилась Лина. 

– За все надо платить, - пожала плечами девушка. – Не прогадаете.

Лина достала смартфон, смахнула пропущенные звонки. Деньги у нее были, но сегодня шел лишь третий день отпуска из пятнадцати. А потом что? Высчитывать деньги в кафе, закупаться в Пятерочке и ужинать бутербродами? Эх… Не важно. Лина решительно поднесла карточку к терминалу и следом за девушкой спустилась на пристань. Ее катер, синий и маленький, оказался последним в ряду, капитан уже ждал, заботливо протянув руку.

Он был огромным. Двухметровый атлет с золотыми кудрями и вьющейся бородой, литые плечи распирали рубашку, широкий ремень подчеркивал узкую талию, вытертые джинсы впритык сидели на бедрах. Зеленовато-прозрачные глаза опасно посверкивали, улыбка играла на припухших, обветренных губах. Невероятная, пугающая красота, в которой читалось что-то звериное. У Лины пересохло во рту, она отшагнула назад, осознав, что путешествовать придется вдвоём – других пассажиров в катере не наблюдалось.

Понимающе взглянув на клиентку, девушка быстро подписала бумагу, повесила на Лину дурацкий бейджик и ретировалась. Капитан помог подняться на борт, спокойно указал на ряд сидений, сел за пульт управления, включил запись:

…Ладожские шхеры — один из ближайших к Петербургу памятников природы. Вы прокатитесь вдоль проливов архипелага, на одном из островов подниметесь на панорамную площадку. И отдохнёте от городской суеты, оставшись наедине с заповедной Карелией…

Катер мягко отошёл от причала, выдвинулся на середину озера и набрал скорость. Взволнованной Лине на миг почудилось, что она едет на спине большой рыбы. Но наваждение вскоре спало. По привычке паникерши она отметила, где лежат спасательные жилеты, и только потом стала смотреть в окно. Виды и вправду оказались потрясающими, распогодилось, солнце подсветило молодую листву берез и мокрые сосны, проявило палитру могучих валунов, вдоль которых мчалось увертливое суденышко. 

Капитан не глядел на нее, не обернулся ни разу, даже не представился. А завороженная Лина то и дело любовалась буграми мышц, мощной шеей, завитками пышных кудрей. В волосах застряло белое перышко – убрать бы… Слишком близко, слишком рискованно… Что за напасть? 

Не то, чтобы Лина была холодной, но после пары подростковых экспериментов она выбрала Радика и за двадцать пять лет брака ни разу не изменяла ему. Бывало, что посматривала на красивых отцов нерадивых учеников, принимала цветы и конфеты, изредка флиртовала – осторожно, легко. Но далеко не ходила - муж, знакомый до родинок и шрамов, мягкий, уютный муж оставался пределом мечтаний. И ни разу в жизни не испытывала она жаркого и тяжкого звериного желания, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. 

Капитан между тем оставался совершенно спокойным. Провел катер сквозь пару узких проливов, опасно близко подходя к берегу, показал островок, на котором вольготно расположились холеные нерпы, подвез к скале Айно, поросшей зеленоватым лишайником. Не улыбался, не шутил, не пытался привлечь внимание – просто заполнял пространство неодолимой мощью большого тела.

– Давайте познакомимся! – не удержавшись, пискнула Лина. – Я Ангелина, из Москвы, преподаю английский, пою в хоре, счастлива замужем. А вас как зовут?

– Карху, - рыкнул капитан. – Николай по-вашему.

– Вы так здорово водите катер, Николай, словно верхом на коне едете, и он вас слушается. И в проливы ныряете, словно рыбка. Я в восхищении.

Капитан буркнул что-то и промолчал. Вот медведь невоспитанный! Лина демонстративно отвернулась к окну и сидела, нахохлившись, до тех пор, пока катер не замедлил ход.

– Мы приехали, Ангелина. Будем рыбу ловить и варить калакейтто. На острове очень прошу не заходить вглубь, ни с кем не разговаривать и не мусорить. Договорились?

Вжавшись в кресло, Лина кивнула. Капитан стал пугать ее. От прикосновения горячей ладони – без помощи на берег было бы не сойти – кожа запылала, словно брызнуло кипятком, жаркий румянец прилил к щекам. И в то же время хотелось ощутить власть могучей руки, окунуться в пламя…

Растревоженная Лина оступилась на мокром камне и чуть не упала. Капитан не стал спешить ей на помощь, только покачал головой и скрылся в поросшей мхом ветхой избушке. Вокруг царили березы и ели, густой черничник лежал ковром, сквозь который кое-где пробивались сглаженные временем валуны. Медленные воды озера лизали каменистую осыпь, пестрый куличок бегал по прибою, выискивая добычу. Остров выглядел пустынным – и все же Лину не оставляло ощущение, что в спину ей смотрят недобрые и внимательные глаза. Скрип досок вызывал панику, хотя ничего страшного не произошло – капитан вернулся с удочкой, топориком и котелком.

– Ступайте со мной, Ангелина. Пора на рыбалку.

Капитан снова протянул руку, и Лина вцепилась в нее, словно потерянный ребенок. Идти оказалось недалеко, тропинка не скользила под ногами, но чувство тревоги только росло. Или она сама себя запугивает? Все хорошо – солнце светит, лес зеленеет, даже комаров ветром сдуло. И обедать уже очень хочется. В животе у Лины явственно заурчало, она хихикнула и немного расслабилась.

Рыбачить предстояло с сероспинного валуна, впрочем, там оборудовали удобные сиденья из сосновых бревен, а чуть поодаль выложили крупной галькой хорошее костровище с рогульками и тросиком. Похоже туристов сюда возили частенько. Капитан протянул Лине удилище, собственноручно нанизал на крючок приманку.

– Умеете удить?

Хоть что-то умею! Лина кивнула. По молодости они с Радиком баловались рыбалкой и даже спорили, кто натаскает больше окуньков или лещей. Но со временем и это развлечение сошло на нет... 

Ррраз! Крючок шлепнулся в воду, Лина уселась на бревно и приготовилась ждать. Капитан стоял за спиной, она кожей ощущала его горячее дыхание. Почти сразу леска натянулась, крючок задёргался. 

– Клюет! Клюет! Николай, у меня клюет! – закричала Лина, но капитан не разделил ее радости. И оказался прав – крючок был пуст, рыба съела наживку и преспокойно ушла. 

Во второй раз она вываживала добычу уже осторожнее, чувствуя, как дрожит прочная леска, как бьется на крючке рыбина. И извлекла на свет божий пучок тёмно-зеленой склизкой травы. 

По невозмутимому лицу капитана прошла гримаса раздражения. Он взял крючок, что-то пошептал над ним, плюнул на наживку и отвернулся. Недоумевающая Лина снова взмахнула удилищем и замерла в ожидании. В этот раз поплавок долго стоял спокойно, но потом вдруг дернулся так резко, что удочку чудом не вырвало из рук. Похоже рыбина попалась увесистая. А мы тебя подсечем и на солнышко! Уииии! 

От избытка чувств Лина взвизгнула – на конце лески бешено извивалась серебристая щука. В уголках губ капитана затеплилась тень улыбки. Он взял рыбу, осторожно отцепил крючок, погладил мокрую чешую, потом резким движением стукнул щуку головой о камень, достал нож и одним рывком вскрыл брюхо.

– Соберите хворосту, Ангелина, будьте любезны! 

Ишь какой командир! Лина углубилась в заросли и после недолгих поисков вернулась с охапкой смолистых веток. Острая вонь рыбьих потрохов уже смешалась с горьковатым дымом, огонь лизал расколотое бревно, в котелке исходила белесым паром вода. Капитан пошарил по пригорку, бросил в варево горсть листочков и веточек непонятного свойства, потом осторожно опустил куски рыбы. Аппетитный запах пошел мгновенно. Голодная Лина не находила себе места, топчась вокруг огня. Она бы помогла с готовкой, но капитану помощь явно не требовалась. Он помешивал варево потемнелой деревянной ложкой, сбрасывал в огонь пену, подсыпал незнакомые пряности, подливал молоко, принюхивался, пробовал и причмокивал. И наконец удовлетворенно кивнул – готово. 

Сперва они выхлебали юшку, жадно орудуя одной на двоих ложкой. Лина чавкала, фыркала и перемазалась сажей, она никогда в жизни не ела ничего вкуснее этого пресноватого рыбьего бульона. Потом на дне показались разваренные куски щуки. Посерьезневший капитан спросил:

– Голова или хвост?

– Выбирайте первым, Николай, - льстиво улыбнулась Лина. – Я съем тот кусок, который вам не понравится.

– Голова или хвост? – сурово повторил капитан.

От идеи обгладывать острую щучью морду с белесыми мертвыми глазками Лине сделалось не по себе. 

– Я возьму хвост!

Капитан чуть заметно помрачнел, словно от выбора что-то зависело.

– Ешьте. И пожалуйста, не выбрасывайте ни единой косточки!

Лина с удовольствием умяла свою порцию, обсосала хребет и едва удержалась от желания облизать пальцы. Капитан аккуратно съел свою долю. Потом, к удивлению Лины, выкопал на берегу ямку той же ложкой, которой мешал варево, сложил туда косточки, бросил к ним монетку из кармана, потом протянул руку:

– Дайте что-нибудь!

Пошарив в сумочке, Лина нашла винтажный значок с корабликом, давным-давно купленный на Измайловской барахолке.

– Подойдет?

– Да.

Завершив символические похороны, капитан уселся на камни и начал петь что-то на незнакомом, скорее всего финском или карельском языке. Голос оказался красивым и верным, не очень большим, но идеально подходящим неспешному покою острова. Лине захотелось подхватить мелодию, но она не рискнула. Двойственные чувства переполняли ее – страх и влечение, влечение и страх. Если бы капитан хоть одним жестом показал интерес, привлек бы к себе, обнял, погладил по голове… Волосы! Лина пустила в дело свой единственный козырь, словно бы ненароком распустив причёску. Густые пряди хлынули до середины спины, солнце наполнило их блеском, переплело золотыми нитями. В прозрачно-зеленых глазах капитана заиграли веселые огоньки. Но он так и не сделал шага. 

– Нам пора, Ангелина. Время выходит, скоро поднимется ветер. А ночевать на острове Ильматар даже я бы не рисковал. 

– Я вам не нравлюсь? – неожиданно для себя спросила Лина.

– Я сам себе не нравлюсь, - поморщился капитан. – Здесь лучше не задерживаться.

За всю дорогу до Сортавала они не обменялись больше ни словом. На пристани обиженная Лина отказалась от помощи, прыгнула с бортика и чуть не упала. Прощаться она не стала и оборачиваться не стала – тоже мне, принц обеих Даний нашелся. Злость придала Лине сил, через мост она почти пробежала, но к гостинице уже едва приплелась. И вырубилась, стоило голове коснуться подушки. 

Ночью приснились рыбы. Ленивые судаки, розовые форели, юркие лососи, безымянная хлопотливая мелочь – все они окружали Лину, танцевали в воде, выстраиваясь фракталами, толкались упругими прохладными рыльцами. Рыбы хотели что-то сказать и злились на непонимание. И Лина злилась – неужели нельзя объясниться по-человечески?

Утром она проснулась с ясным решением и твердым намерением – выпотрошить вторую заначку, неприкосновенную как девственность весталок. И отправилась в город, следуя чёткому плану. Первым номером – парикмахерская, в которой приятная девушка после тщетных попыток вразумить несговорчивую клиентку, занесла ножницы, и впервые с десяти лет Лина оказалась коротко стриженой. В магазине «Приют» она обзавелась узкими джинсами и красивой футболкой с принтом. В сувенирке подхватила серьги с гранатами и браслетик с ехидной. В обувном подобрала удачные туфельки с небольшим каблуком. В гостинице переоделась, тронула тушью ресницы, подвела губы, надушилась – чуть-чуть, для настроения. И убедилась, что из зеркала смотрит вполне симпатичная дама лет тридцати пяти, не больше. Симпатичность подтвердили на улице – на пути до причала с ней пытались познакомиться трижды, причем один кандидат, сорокалетний смешливый буровик из Якутска, при иных обстоятельствах мог бы иметь успех. Значит и Николай никуда не денется!

А он делся. На причале понятия не имели ни о синих катерах, ни о капитане, в свободное время исполняющем запросы почтенной Натти, ни о прогулках в цену двухнедельного отпуска. Вам не почудилось ли, барышня? День вчера выдался жаркий, могло и голову напечь. 

Как так? Ошеломленная Лина отправилась в «Толилавку» - она-то не могла исчезнуть? Сувенирка с пестрым барахлом, прекрасным выбором альмандинов и вежливой до приторного продавщицей никуда не девалась – стояла себе на спуске, поблескивала фонариками в витрине. Вот только называлась она «Сундучок Туулики», хозяйку звали Ираидой, и никаких Натти там никогда не работало. Может и вправду чудится несуразное?

Деньги всегда оставляют след! Пальцы с трудом попадали в кнопки, но Лина вошла в приложение банка. И убедилась – вчерашний транш ей точно не чудился, средства со счета ушли. А вот никаких следов «Толилавки» в интернете не обнаружилось, слово не индексировалось поисковиками. И местные тоже понятия не имели – «Сундучок» по словам аккуратной бабушки работал с начала двухтысячных и никогда не менял локацию. Может почудилось вам? В Сортавала чудится всякое, дети Хийси морочат голову. Кто это? Бабушка, цепко ухватив Лину за руку, подошла к витрине. В стекле отразились принаряженная молодая женщина – и черная нерпа в косыночке и костюме. Лина ахнула. Бабушка захихикала, подмигнула и шустро порскнула вниз по улице – только ее и видели. 

До вечера Лина бродила по городу – исподволь посматривала в витрины и стекла автобусов, пробовала даже тайком фотографировать горожан. Всё в порядке, люди как люди, никаких усатых морд. И город как город – бурые стены, покрытые сеточкой трещинок, уютные дворики со скамейками, под которыми то и дело дрыхли ничейные сытые псы, разросшаяся сирень, невысокие скромные яблоньки. Ощущение дачности, лёгкости, нереальности, плакатики, приглашающие прокатиться по шхерам, навестить Валаам или Рускеалу. Никакого мусора на улицах, никакой грязи. И – временами – чуть заметное дрожание воздуха на краю поля зрения.

Ужинать Лина решила в ресторанчике с неприличным названием «Пийпун пиха». Отведала оленины и калиток с морошкой, убедилась, что в новом обличье притягивает взгляды мужчин, которые ей совершенно неинтересны. То ли дело капитан… От одного воспоминания чувства вспыхнули, румянец прилил к щекам. Надо же – чуть не влюбиться в совершенно постороннего Аполлона! Впрочем, могло бы получиться куда как хуже.

Дни понеслись бешеной кавалькадой. Чтобы отвлечься от мыслей о мускулистом красавце, Лина решила пуститься во все тяжкие. Рускеала с величественными каменоломнями и чахлыми водопадиками, еще одна прогулка по шхерам, поездка за альмандинами, в которой получилось отковырять для себя небольшой тусклый гранат. Десятки километров по городу, переулочки, перекрестки, потаённые уголки города, который казался маленьким, а оказался огромным. Марш-бросок по сувенирным лавочкам, пара часов покоя в читальном зале огромной библиотеки – самого просторного здания в Сортавала. Обострение чутья, и без того болезненно сильного – креозот шпал, нежность отцветающей черёмухи, резкая вонь лисицы – ба, да они забегают в город. Краткие вечерние сообщения мужу и полный игнор всех звонков. Сны, полные рыб – мечущихся, спокойных, больших и малых, серебристых и пестрых, укачивающих усталую душу на тёплых волнах.

На десятый день Лина проснулась от острого приступа тошноты – на кухне гостиницы подгорела яичница, смрад наполнил рот солоноватой слюной, при попытке встать замутило. Ощущение вскоре прошло, оставив смутное недоумение, и отменять прогулку в парк викингов Лина не стала. Но на следующее утро стало еще хуже – с полчаса Лина отлёживалась, пытаясь прийти в себя. И от завтрака наотрез отказалась. Зато, увидев у рыночной тетки банку засахаренной морошки, купила за всю наличку и тут же, не отходя от прилавка сожрала до последней ягодки, пальцем вытерла стенки банки. Продавщица понимающе улыбнулась:

– Какой у вас срок? Я когда младшего носила, солёные помидоры так ела, видеть спокойно не могла, аж тряслась.

– Какой срок? – Лина сперва не поняла вопрос. А потом сообразила – красные дни задерживались и намного. И грудь ныла и губы чуточку расплылись... Быть не может! Врачи словами через рот объяснили – шансы спонтанной беременности практически нулевые. И возраст – сорок три года. И… Лина привычно произвела молниеносный подсчёт, столько лет разочаровывавший ее. Потом бросила банку и побежала в аптеку. До гостиницы не дотерпела – произвела изученный ритуал в общественном туалете на набережной. Вызвала тачку, помчалась в женскую консультацию, слезами и просьбами кое-как убедила врача сделать УЗИ. И расплакалась так, что пришлось отпаивать валерьянкой и отказываться от госпитализации. Пять недель. Пять недель. Пять. Недель. И с малышом все в порядке.

До гостиницы Лина шла медленно и гордо. Посматривала на проходящих беременных и чуточку приподнимала подбородок – и я, я тоже! Улыбалась играющим детям, расхвалила очаровательную рыжулю лет восьми, похожую на принцессу эльфов. Мурлыкала песенку про голубой вагон… Мы обязательно выучим ее вместе с нашей Наточкой – почему-то Лина не сомневалась, что будет дочь.

В гостинице она сразу поднялась в номер и позвонила мужу, сорвав того с рабочего совещания. Почти час Лина с Радиком орали друг на друга, смеялись, плакали, объяснялись, спускали с рук всё, что успели наворотить и придумать. Оказалось, муж вообразил, будто она едет в Сортавала с любовником, изменяет и смеётся над рогачом за глаза. Лина не стала говорить, что он мог бы оказаться прав. И простила нечаянную интрижку – ничего существенного, прогулочки, суши, коктейли, пара поцелуев на заднем сиденье. Обещаю, роднуля, больше не повторится!

Поменять билет получилось с первого раза, Лина подхватила чудом найденную свободную нижнюю полку. Возвращать деньги за ранний выезд никто не стал, ну и леший с ними, с деньгами. Скорей бы домой, к Радику. Уткнуться в знакомую клетчатую рубашку, фыркнуть с ним «Ша! Ша! Два ежа!», завалиться на диван вдвоём под одним пледом, включить «Реальную любовь» и успокоиться в тихой семейной гавани, которая очень скоро перестанет быть тихой. 

Поезд отходил в восемь с мелочью, значит следовало извести с пользой последние пять часов в городе. Лина галопом пронеслась по сувенирным лавкам, нахватав ерунды для родни, в последний раз отобедала ухой из форели и пирожками с морошкой, запаслась дивной ягодой впрок – в Москве ее так легко не достанешь. А хочется! Сонный город навевал покой, дома подмигивали окошками, безымянные птахи заливались наперебой. В таком месте хорошо растить малышей, может даже снимать дачу на лето, чтобы дочка росла привольно, бегала по дворам, обнималась с собаками и лазала по деревьям. Может быть так и сделаем, лет через пять.

По пологой величественной лестнице Лина спустилась к набережной. Полюбовалась напоследок на контуры побережья, на величественные отряды сосен, на неспешно парящих огромных чаек. Не удержалась заглянуть к катерам – вдруг? Вдруг? Есть! Синий катер чертил стрелу на поверхности озера, направляясь прочь к шхерам. Лине хотелось верить – тот самый. И красавец капитан сейчас делает счастливой другую женщину.

Захотелось попробовать воду – и наплевать, что смотрят. Раз в жизни можно похулиганить! Лина разулась, закатала новенькие джинсы и по колено вошла в Ляппяярви. Холодно! Холодно! Но терпеть можно, и даже приятно становится. Довольная Лина умылась и шлепнула по воде, вызывав взрыв брызг. Теперь все сделано! В гостиницу, чемодан, вокзал, Москва, Радик! До свидания, Сортавала!

Из глубины озера на счастливую женщину смотрела серебристая щука.