Кто и зачем на самом деле осуществил Октябрьский переворот

Делаю краткую выжимку из большой статьи историка Юрия Барыкина опубликованной в литературном журнале Москва.

28 июля 1914 года началась Первая мировая война между двумя блоками государств: Центральные державы — Германская и Османская империи, Австро-Венгерская монархия и Болгарское царство против Антанты — Британской и Российской империй и Французской Республики. На стороне Антанты (фр. entente — согласие) также выступили Сербия, Бельгия, а позднее Япония, Италия, США и др.

Не вдаваясь в подробности боевых действий, констатируем чрезвычайно тяжелое стратегическое положение Центральных держав, в первую очередь Германии, ведшей войну на два фронта: Западный — против английских и французских войск и Восточный — против войск русских.

Постепенно на территориях всех воюющих стран стали скапливаться довольно значительные массы военнопленных стран противников.

В России, по данным Международного Красного Креста, находилось более 2 320 000 военнопленных, из них порядка 51 000 солдат и офицеров турецкой армии, более 187 000 — немецкой и более 2 100 000 — австро-венгерской (16, 15).

Уже в конце 1915 года при Военном министерстве было создано Междуведомственное совещание по распределению военнопленных, задачей которого было обеспечение рабочей силой промышленных предприятий Российской империи во время войны.

В первой половине 1917 года количество занятых на различных работах военнопленных превышало 1,5 миллиона человек. При этом, например, в четырех основных каменноугольных бассейнах империи — Донецком, Уральском, Подмосковном и Западносибирском — военнопленные составляли около 27% всех рабочих, в горнозаводской промышленности Урала — почти 30%, а в железорудной промышленности юга России — около 60%. Военнопленные составляли более 10% рабочих даже на предприятиях, непосредственно работавших на войну (16, 51).

Военнопленные были сосредоточены в более чем 400 лагерях в Сибири, на Урале, в Казанском, Туркестанском, Московском и Петроградском военных округах. По сути, находясь в лагерях или занятые на производстве, военнопленные представляли собой спаянные по национальному признаку, сравнительно дисциплинированные, имевшие боевую подготовку значительные группы людей, чья свобода была ограничена лишь постольку, поскольку дееспособное государство, пленниками которого они были, способно было эту свободу ограничивать.

Теперь, чтобы проследить хронологию событий, возвратимся в 1914 год. Германия к началу боевых действий руководствовалась стратегическим планом, разработанным еще к 1905 году начальником немецкого Генерального штаба генералом фон Шлиффеном. Этот план предусматривал принцип одновременной войны только с одним противником путем достижения победы над Францией в течение одного-двух месяцев, после чего все силы должны были сосредоточиться на противостоянии России.

Однако наступление русской армии в Восточной Пруссии, начавшееся в августе 1914 года, а затем и контратака англо-французских войск в битве на Марне (сентябрь 1914-го) сорвали план Шлиффена. Враждующие стороны перешли к изматывающей позиционной войне, наименее перспективной для Центральных держав, крайне ограниченных в своих ресурсах, в отличие от Российской и Британской империй.

В таких условиях правительство Германии очень быстро пришло к очевидной мысли о необходимости ликвидации одного из фронтов. С этой целью, помимо чисто военных мер, германские МИД и Генеральный штаб проводили в странах Антанты работу по активизации местных подрывных элементов. В Англии, Франции и Италии, на которых, помимо России, были сосредоточены германские усилия, желаемые результаты достигнуты не были — в том числе потому, что их национальные партии, принадлежавшие к набравшему силу по всей Европе еще к началу войны социал-демократическому движению, заняли четкие патриотические позиции, пойдя, в условиях мировой бойни, на сотрудничество с правительствами своих стран.

Однако в России социал-демократическая партия была расколота на две части: меньшевики, вопреки названию, имевшие «контрольный пакет акций» в Российской социал-демократической партии (РСДРП) в целом, и большевики, яростно сражавшиеся за собственную лидирующую роль.

И здесь сыграл свою роль субъективный фактор в лице выходца из Российской империи, искренне ненавидевшего свое бывшее отечество и столь же искренне лелеявшего мечту о германском подданстве, — Израиля Лазаревича Гельфанда, он же — Александр Парвус (1867–1924).

Однако осуществлению плана мешала некая техническая сложность — Ленин, как и большинство его наиболее верных последователей, находился за границей, по большей части в Швейцарии. Быстро добраться оттуда до территории России было решительно невозможно. Непреодолимым препятствием, не говоря уже о линии фронта, служила территория вражеских для России стран — Германии и Австро-Венгрии. Но эта проблема была решена с помощью Парвуса.

Приведем свидетельство видного большевика, советского дипломата Максима Максимовича Литвинова (имя при рождении Меер-Генох Моисеевич Валлах): «Не может быть сомнения в том, что именно Парвус (Гельфанд) подал Людендорфу идею дать разрешение на проезд Ильича через Германию» (1, 96).

О том же говорил и сам генерал Эрих Людендорф, выполнявший функции начальника штаба при фактическом главнокомандующем германской армией фельдмаршале Пауле фон Гинденбурге: «Помогая Ленину проехать в Россию, наше правительство приняло на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправданным. Россию нужно было повалить» (50, 187).

Вопрос проезда через Германию был решен. 9 апреля 1917 года 32 российских эмигранта, в числе которых был и Ленин, выехали из швейцарского Цюриха, пересекли Германию, по морю добрались до Швеции, оттуда до Финляндии и — опять на поезде — отправились в Петроград.

На территории Германии ленинский вагон сопровождали офицеры разведки германского Генштаба. Вот что писал их командир полковник Вальтер Николаи: «Я не знал в то время, как и всякий другой, ничего о большевизме, а о Ленине мне было только известно, что живет в Швейцарии как политический эмигрант Ульянов, который доставляет ценные сведения моей службе о положении в царской России, против которой он боролся» (1, 88).

3 (16) апреля заезжие революционеры прибыли на Финляндский вокзал. Их ждал торжественный прием. Лозунги, транспаранты, почетный караул, отряд матросов Балтийского флота, делегации, толпа любопытных. Возглавлял сие действо председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов меньшевик Н.С. Чхеидзе.

В ходе восторгов Ленин взгромоздился на броневик, один из двух, стоявших на привокзальной площади, и произнес речь, общий смысл которой сводился к утверждению: империалистическая война даст начало гражданской войне по всей Европе.

Инициатором выступления Ленина с броневика был командир матросов Максимов. На следующий день, узнав об обстоятельствах приезда Ленина в Петроград, то есть о том, что тот ехал на германские деньги и в германском вагоне, Максимов вместе с матросами-балтийцами выпустили резолюцию: «Узнав, что товарищ Ленин вернулся в Россию с согласия германского кайзера, выражаем глубокое сожаление по поводу его встречи в Питере. Если бы мы знали, то вместо криков “ура” мы бы сказали: “Вон отсюда, возвращайтесь в ту страну, через которую вы к нам ехали”» (17, 111).

Газета «Русская воля» писала в те дни: «То, что Ленин — предатель, всякому честному, рассуждающему человеку было понятно еще до его приезда в Россию» (1, 116).

Однако все протесты и разоблачения запоздали. Ленинский десант высадился и приступил к делу. Уже на следующий день из Генштаба Германии в Министерство иностранных дел сообщали: «Штайнвахс телеграфирует из Стокгольма 17 апреля 1917 года: “Въезд Ленина в Россию удался. Он работает полностью по нашему желанию...”» (1, 10).

После этого события развивались так, как будто из бутылки шампанского вылетела пробка.

Из Швейцарии через Германию прибыл второй «опломбированный» десант, гораздо более многочисленный: 250 революционеров во главе с Мартовым. Но еще больше прибывало из США. Часть, как Л.Д. Троцкий, перебралась через Атлантический океан. Основная же часть отплывала из портов Тихоокеанского побережья во Владивосток. Ехали целыми пароходами, тысячами! (63, 185)

Заметим, что, кроме Ленина, Троцкого и их ближайших заграничных подельников, была и еще одна группа «товарищей», которой не было нужды пересекать границы страны. Это были люди, которые после февральских событий 1917 года были амнистированы Керенским и добирались до Петрограда из отдаленных районов России. Например, Иосиф Сталин прибыл в столицу 12 марта, а Яков Свердлов — 29 марта все того же 1917 года.

Теперь, когда сотни и тысячи большевиков собрались в России, а Ленин наметил курс в своих «Апрельских тезисах», все это грандиозное мероприятие надо было профинансировать. Деньги требовались на печатную пропаганду, на организацию митингов и забастовок, на создание и вооружение боевых отрядов... Сами многочисленные революционеры тоже требовали денег на постоянные междусобойчики, да и просто «на жизнь».

Что ж, в Германии все это понимали, цель оправдывала любые расходы, да и положение в войне было настолько тяжелым, что экономить было не время. И немецкие деньги бурным потоком хлынули в большевистские кассы.

Шведский историк Ханс Бьёркегрен пишет: «Деньги шли параллельно и под разными прикрытиями, с легальными коммерческими операциями через компанию Израиля Гельфанда (Александра Парвуса) в Копенгагене и агентство Якова Фюрстенберга (Ганецкого) в Стокгольме. Из Хапаранды неустановленные курьеры тайно переправляли крупные суммы в Торнео, где их принимала родственница Фюрстенберга и его коммерческий представитель в России Евгения Маврикиевна Суменсон. Суменсон работала в петроградской фирме “Фабиан Клингсланд” и во время войны ездила в Швецию и Данию. Получая пачки банкнот в Торнео, она передавала их Козловскому, который вносил их в партийную кассу большевиков» (4, 198).

Еще одна часть немецких денег переводилась из банка в Берлине через счет Фюрстенберга (Ганецкого) в «Ниа Банкен» в Стокгольме на счет Евгении Суменсон в «Сибирском банке» в Петрограде (4, 198).

Германское финансирование большевиков позднее подтвердил ветеран немецкой социал-демократии Эдуард Бернштейн, работавший после Первой мировой войны над архивами германского Министерства иностранных дел. 30 января 1921 года он писал в газете «Форвертс»: «Ленин и его товарищи действительно получили от императорской Германии огромные суммы — что-то свыше 50 миллионов золотых марок...» (9, 405).

Сейчас опубликованы уже сотни документов, подтверждающих факт финансирования Германией большевиков. Не будем увлекаться их дальнейшим цитированием.

Приведем еще лишь один документ, снимающий последние сомнения в получении Лениным немецких денег, а заодно и в том, что сами большевики прекрасно понимали преступность этого деяния. Данный документ, датированный 16 ноября 1917 года и отпечатанный на бланке Народного комиссариата по иностранным делам с грифом «Совершенно секретно», опубликован историком А.Г. Латышевым со следующей ссылкой: ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 2, д. 226.

«Председателю Совета народных комиссаров.

Согласно резолюции, принятой на совещании народных комиссаров товарищей Ленина, Троцкого, Подвойского, Дыбенко и Володарского, мы произвели следующее:

1. В архиве Министерства юстиции из дела об “измене” товарища Ленина, Зиновьева, Козловского, Коллонтай и др. мы изъяли приказ германского имперского банка № 7433 от второго марта 1917 года с разрешением платить деньги тов. Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, Суменсон, Козловскому и др. за пропаганду мира в России.

2. Были просмотрены все книги банка Ниа в Стокгольме, заключающие счета тов. Ленина, Троцкого, Зиновьева и др., открытые по приказу германского имперского банка за № 2754. Книги эти переданы Мюллеру, командированному из Берлина.

Уполномоченные народным комиссаром по иностранным делам Е.Поливанов, Г.Залкинд» (23, 95).

Приведем и комментарий А.Г. Латышева: «Таким образом, уничтожив вещественные улики своего сговора с германскими правящими кругами, Ленин и его сообщники оставили потомкам документ, подтверждающий акцию по тайному изъятию этих улик. Доказательность этого документа не меньше, чем если бы была найдена заверенная нотариусом расписка вождя в получении немецких денег» (23, 95–96).

Другим доказательством поступления денег служит грандиозный размах начавшейся большевистской пропаганды. Совещания, конференции и съезды следуют одно за другим. Большевистские пропагандисты наводняют как фронт, так и тыл. Но самой яркой иллюстрацией является рост тиражей печатной продукции.

Если за годы войны большевики издали 8 млн экземпляров печатной продукции (газет, книг, брошюр, в том числе 2 млн листовок), то объемы их издательской деятельности после Февраля потрясают.

Первой 5 (18) марта вышла «Правда». До 5 (18) июля 1917 года, пока ее не запретили, напечатали 99 номеров газеты общим тиражом около 8 млн экземпляров; ежедневный тираж 85–100 тыс. экземпляров (65, 136–170). Как несложно заметить, только газет «Правда» за три месяца большевики напечатали больше, чем всей своей печатной продукции за три года войны. Но это не всё. Ежедневный тираж газеты «Рабочий путь», немедленно организованной после закрытия «Правды», вырос почти в 4 раза и в октябре достигал цифры 220 тысяч. «Социал-демократ» — ежедневная газета большевиков Москвы — издавался тиражом 47 тысяч в день. К июлю партия имела 51 издание, а к октябрю — 75 (65, 136–170).

Количество выпускаемых листовок не поддается учету.

Причем все это не продается, а бесплатно раздается на улицах. Большевики без устали обещают всем и каждому исполнение самых заветных желаний: стране — мир, крестьянам — землю, рабочим — фабрики, народам — освобождение от национального гнета. Как все это будет исполнено — не важно, главное — верьте нам.

Ни одна партия в России, включая самые отъявленные буржуазные, не могла позволить себе сравнимую по финансированию пропагандистскую кампанию.

Кроме того, с конца марта 1917 года началось создание отрядов Красной гвардии, то есть началась подготовка к вооруженному захвату власти.

Дадим слово и представителям Германии.

29 сентября 1917 года государственный секретарь по иностранным делам барон Рихард фон Кюльман направил в германский Генеральный штаб следующую телеграмму: «Наша первоочередная задача — оказать максимально возможную поддержку революционным элементам. Какое-то время мы занимались этой деятельностью, достигнув полной договоренности с политическим отделом Генерального штаба (капитан фон Хольсен). Наша совместная работа принесла конкретные результаты. Большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого влияния, которое имеет сегодня, без нашей постоянной поддержки. Все доказывает, что движение продолжает расти, и то же происходит с финским и украинским движениями за независимость» (15, 259).

Спустя два месяца тот же Кюльман резюмировал: «Россия оказалась самым слабым звеном в цепи наших противников. Перед нами стояла задача постепенно ослабить ее и, когда это окажется возможным, изъять из цепи. Это и было целью подрывной деятельности, которую мы вели за линией русского фронта, — прежде всего стимулирование сепаратистских тенденций и поддержка большевиков. Только тогда, когда большевики начали получать от нас через различные каналы и под различным видом постоянный поток денежных средств, они оказались в состоянии создать свой собственный орган — “Правду”, проводить энергичную пропаганду и расширить значительно свою прежде узкую партийную базу» (15, 259–260).

И еще. Однажды германский посол в Стокгольме фон Люциус, отвечая на упрек, что большевики-ленинцы получают слишком много денег от германского правительства, заявил: «Не может быть никакой речи, что Ленин нам дорого обходится. Он сберегает нашу кровь, которая во много раз дороже, чем золото» (39, 414).

Теперь скажем о бойцах-интернационалистах, которые могли быть использованы Лениным и компанией. В первую очередь такая роль отводилась финнам. Строго говоря, на момент октябрьского переворота 1917 года Финляндия была частью Российской империи, однако сепаратистские настроения в ней были настолько сильны, что враги не могли их не использовать.

Уже в январе 1915 года Германия начала формирование вооруженных подразделений финских сепаратистов. Небольшими группами, тайно молодые люди переезжали вначале в Швецию, а затем в Германию, в школу Пфадфиндер (школа следопытов, скаутов, разведчиков — нем.). Финнов обучали в лагере Локстедт (Лохштедт) в Шлезвиг-Гольштейне с 25 февраля 1915 года. В Финляндии начинается тайная вербовка по всей стране. Самая оживленная деятельность была в Уусимаа, Похьямаа и в Карелии. Всего в 1915–1916 годах Германия приняла 2000 финнов (66, 18).

Весной 1916 года из группы сформировали 27-й Королевский прусский егерский батальон под руководством майора Максимилиана Байера. В мае для получения боевого опыта батальон был переброшен на Рижский фронт, где он участвовал в некоторых боях против русских войск на побережье теперешней Латвии, в районе между рекой Миса и Рижским заливом. И вот теперь, в 1917 году, этой части предстояло выполнить особую миссию — стать наконечником большевистского копья, готового в нужный момент поразить Временное правительство. А пока этот момент не наступил, готовилась и основная масса будущих красных интернационалистов.

Отметим и первое упоминание в большевистских источниках пленных вражеских солдат в качестве союзников. 25 апреля (7 мая) 1917 года, выступая на VII Всероссийской конференции РСДРП(б), Яков Свердлов, буквально ворвавшийся в эти дни в число лидеров большевистской партии и занявший место, по сути, рядом с Лениным, похвастался успехами подконтрольной лично ему Уральской большевистской организации: «Первомайский праздник прошел великолепно... В первомайских празднествах принимали участие также пленные австрийцы и германцы...» (44, 109).

Процесс, что называется, пошел...

И вновь слово М.Фофановой: «Днем 17 октября Владимир Ильич предупредил меня, что собирается в ночную командировку. Поздно вечером пришел Эйно Рахья... Эйно спросил: “Владимир Ильич, не подавят нас присланные с фронта войска, как в июле?” Вдруг Владимир Ильич встал, положил руку на бедро и, слегка наклонившись к Эйно, сказал: “Немцы не позволят Керенскому снять с фронта даже одного солдата”. Потом он посмотрел на часы и сказал: “Товарищ Рахья, нам пора”. Они оделись и ушли» (1, 212).

Уверенность Ленина базируется на четком плане, которого придерживается он сам и в выполнении которого «немцами» он уверен.

«Еще в марте 1917 года, когда решался вопрос о пропуске Ленина и его сообщников в Россию и оговаривались предварительные условия будущего Брестского договора, германское командование наряду с выделением большевикам необходимых для их подрывной деятельности денежных средств приняло решение и об оказании им немедленной военной помощи в случае захвата власти. Для этой цели в апреле 1917 года с фальшивым шведским паспортом в Петроград прибыл полковник германского Генерального штаба Генрих фон Рупперт, доставивший секретные приказы немецким и австрийским военнопленным оказать вооруженную поддержку большевикам, которые в свою очередь должны были обеспечить их оружием» (3, 22–23).

Этот приказ, подписанный начальниками генеральных штабов Германии и Австрии, после Второй мировой войны был обнаружен в немецких архивах.

«Под Петроградом находилось несколько лагерей с германскими и австрийскими военнопленными, в том числе из весьма элитных частей. В частности, вблизи села Колтуши, фактически рядом с Большой Охрой, почти в полном составе сидел в лагере 3-й Кирасирский императора Вильгельма полк, захваченный в свое время в плен казаками генерала Ренненкампфа. Неподалеку коротал время 142-й Бранденбургский полк. <...> Все было продумано до мелочей, даже то, что немцы плохо знакомы с русскими трехлинейными винтовками, наганами и прочим оружием. В связи с этим “большевистский” сторожевой корабль “Ястреб” специально ходил в Фридрихсхафен, откуда доставил 12 000 немецких винтовок и миллионы патронов прямо к 25 октября, за что и попал навеки в список “кораблей Великого Октября”. Кроме того, “Ястреб” привел за собой на буксире судно раза в два больше его самого. <...> “Ястреб”, помимо винтовок, доставил в Петроград и немецкие полевые орудия» (3, 23).

Если этого недостаточно, вот документ. Германский Генеральный штаб сообщает «Совету народных комиссаров» 25 октября 1917 года, в день его учреждения:

«Согласно происшедшим в Кронштадте в июле текущего года соглашениям между чинами нашего Генерального штаба и вождями русской революционной армии и демократии гг. Лениным, Троцким, Раскольниковым, Дыбенко, действовавшее в Финляндии русское отделение нашего Генерального штаба командирует в Петербург офицеров для учреждения разведочного отделения штаба. Во главе Петербургского отделения будут находиться следующие офицеры, в совершенстве владеющие русским языком и знакомые с русскими условиями: майор Любертц, шифрованная подпись — майор фон Бельке, шифр. подпись Шотт; майор Бейермейстер, шифрованная подпись Бэр; лейтенант Гартвин, шифрованная подпись Генрих.

Разведочное отделение, согласно договорам с гг. Лениным, Троцким и Зиновьевым, будет иметь наблюдение за иностранными миссиями и военными делегациями, а также выполнять разведочную и контрразведочную работу на внутренних фронтах, для чего в различные города будут командированы агенты. Одновременно сообщается, что в распоряжение правительства народных комиссаров командируются консультанты по Министерству иностранных дел — г-н фон Шенеман, по Министерству финансов — г-н фон Толь.

Начальник русского отдела германского Генерального штаба О.Рауш.

Адъютант Ю.Вольф»
 (55, 381–382).

Генерал А.И. Спиридович (1873–1952): «Предложенный немцами план был разработан настолько подробно, что в нем был предусмотрен даже пункт о командировании в распоряжение ленинского правительства, после свержения им Временного [правительства], немецких офицеров в качестве военных советников. Эти же последние должны были выбрать в России из числа военнопленных немецких офицеров надежный кадр, который также должен был поступить в распоряжение ленинского правительства» (55, 299).

Перейдем к техническим подробностям октябрьского переворота.

«Прежде всего, утром в день восстания работа на фабриках и заводах не была остановлена. Работа шла, и только в партийных комитетах, вспоминает рабочий Балтийского завода Мартынов, происходили совещания. В конце концов, 235 рабочих с этого завода приняли то или иное участие в боевых действиях. С других заводов — еще меньше. Путиловский завод, имевший якобы 1500 организованных красногвардейцев, мог фактически выставить лишь отряд в 80 человек...» (30, 165).

Как видим, «пролетарии» не спешили помогать своему «авангарду», однако в рукаве у большевиков был «иностранный козырь».

Из воспоминаний Ивара Смилги, доверенного лица Ленина в Финляндии: «Я ужинал в знаменитом Морском клубе. В 12 часов ночи 24 октября ко мне подошел левый эсер Ковригин и сообщил, что на мое имя получена странная телеграмма: “Гельсингфорс. Смилге. Присылай устав. Свердлов”. Это значит, что в Петрограде началась борьба и от нас требуют помощи».

О том же свидетельствует и Антонов-Овсеенко: «В 12 часов ночи 24 октября в Гельсингфорсе была получена условная телеграмма Свердлова. И в три часа утра первый эшелон красных моряков уже выступил в восставший Питер» (47, 353).

25 октября из Гельсингфорса в Петроград отправились три эшелона с вооруженными матросами: первый в 3 часа утра, второй — в 5 часов, третий — “в разгаре утра”. Кроме того, к столице направилась наспех сформированная флотилия в составе патрульного катера “Ястреб” и пяти эсминцев (“Меткий”, “Забияка”, “Мощный”, “Деятельный” и “Самсон”) (45, 296).

Еще одна флотилия отправилась к Петрограду после 9 утра из Кронштадта. Кроме нескольких более мелких кораблей, в отряд входили эсминец «Верный» и линкор «Заря свободы», настолько старый, что его тащили четыре буксира.

В целом задача отправки «устава» была выполнена весьма оперативно. Однако часть «красных моряков», доставленных в «восставший Питер», оказалась несколько необычной.

Вот характерный рассказ очевидца тех октябрьских событий: «За день до переворота Михаил Пудиков поздно вечером 24 октября ехал в полупустом трамвае. На какой-то остановке в вагон вошли два десятка матросов в новеньких бушлатах и бескозырках. На лентах бескозырок он прочел: “Верный”, “Меткий”. Пудиков попытался заговорить с ними, но ему не ответили. Подошел капитан-лейтенант и сказал Пудикову, чтобы он не приставал к матросам. Офицер говорил с каким-то странным акцентом. А матросы продолжали молча сидеть, словно воды в рот набрали. Пудиков обратил внимание, что у всех матросов винтовки были немецкого производства. Все это вызвало у него подозрение. А когда на следующий день он решил сообщить в комендатуру о странных ночных спутниках, оказалось, что власть в Петрограде уже сменилась» (1, 221).

Отметим, что моряки, которых встретил в ночном трамвае М.Пудиков, не могли быть членами экипажей эсминцев «Меткий» и «Верный», о которых многократно упоминали советские историки и пропагандисты, поскольку корабли в это время еще находились в открытом море и прибыли в Петроград после взятия Зимнего.

А теперь непосредственно к штурму.

По свидетельству Троцкого, Подвойский обещал падение Зимнего не позднее 12 часов. Но в полдень обнаружилось, что осада все еще не укомплектована. Под нажимом из Смольного захват дворца был перенесен на 15 часов. Но подошло новое время, а решения не было. Подвойский заверил по телефону, что уж к 18 часам он Зимний возьмет. Но тщетно... (56, 223).

«Выведенные из себя понуканиями Смольного, Подвойский и Антонов отказались дальше назначать какие бы то ни было сроки. Это породило серьезное беспокойство. Политически считалось необходимым, чтобы к моменту открытия съезда Советов вся столица находилась в руках Военно-революционного комитета: это должно было упростить ситуацию по отношению к оппозиции на съезде, поставив ее перед совершившимся фактом. Между тем назначенный для открытия съезда час наступил, был передвинут и снова наступил: Зимний держался» (56, 223).

Сам Подвойский вспоминал следующее: «Записки Ленина, которые он посылал то мне, то Антонову-Овсеенко, то Чудновскому... становились все более жесткими. Ленин грозил предать нас партийному суду, расстрелять...» (40, 139).

Очередной план предусматривал, что наступление на Зимний дворец начнется не позднее 21 часа. Сигнал красным фонарем дадут из Петропавловской крепости. Затем — предупредительный залп «Авроры». Пауза для возможной капитуляции. А уж потом — артобстрел Зимнего из Петропавловской крепости и общий штурм дворца.

Однако на практике все оказалось сложнее, чем рисовалось в фантазиях.

«Когда комиссар ВРК Георгий Благонравов приехал в Петропавловку, выяснилось, что “орудия, грозно стоящие на парапетах, для стрельбы не приспособлены и поставлены были исключительно для большего эффекта. Стреляла только одна пушка, заряжаемая с дула, возвещавшая время... На дворе арсенала, — пишет Георгий Иванович, — мы нашли несколько трехдюймовых орудий, по внешнему виду нам, не артиллеристам, показавшихся исправными”. Их на руках вытащили и поставили на кучи мусора между крепостной стеной и обводным каналом Невы.

Теперь вроде можно было начинать — дать сигнал “Авроре”. Но тут выяснилось, что нет сигнального фонаря. Стали искать. Наконец притащили фонарь, но без красного стекла. Обмотали его кумачом. Теперь надо было подвесить фонарь на флагшток, да так, чтобы увидели с “Авроры”. Однако, как на грех, под рукой не оказалось веревки. Побежали искать веревку. А тут подошли артиллеристы и заявили, что в орудиях, предназначенных для боевой стрельбы, в противооткатных устройствах не залита компрессионная жидкость и палить из них крайне опасно — разорвет на куски» (28, 518–519).

Тут в Петропавловскую крепость, заподозрив саботаж, лично прибыл Антонов-Овсеенко. Грозил, топал ногами...

Срочно вызвали артиллеристов с морского полигона, и, осмотрев орудия, матросы согласились рискнуть. Но вот беда — не все заготовленные снаряды по калибру подходят к этим пушкам. И опять помчались на поиски в крепостной арсенал и артсклад аж на Выборгской стороне (28, 519).

В 21.40 крейсер «Аврора» делает-таки выстрел холостым зарядом. После этого по дворцу стреляют пушки Петропавловской крепости, уже боевыми снарядами. Было сделано 35 выстрелов, но лишь два снаряда попадают в здание, что и неудивительно, исходя из рассказа «товарища» Благонравова. Появляются разрушения и раненые, но собранные вокруг Зимнего отряды матросов и красногвардейцев никуда не спешат. Чудеса чисто большевистской подготовки продолжаются.

Один из главных героев этих событий Антонов-Овсеенко написал в свое время, что к ночи «вообще вся атака дворца носила совершенно беспорядочный характер». В более поздних официозных работах никакой «беспорядочности» уже не допускалось. Наоборот, колонны осаждающих двигались по строго установленному графику и диспозиции. А вся операция подавалась как образец революционной тактики и военного искусства (28, 530).

В реальности, как мы видим, все было иначе. И неизвестно еще, чем бы все закончилось, если бы не готовая к такому развитию событий «заграница».

Уже после полуночи при поддержке «странных матросов с винтовками немецкого производства» под покровом тьмы начинается совсем другое действие, по всей видимости с участием тех самых финских егерей, о которых мы уже говорили, — четкое, стремительное и оттого по-настоящему страшное.

Почему именно финских? Скорее всего, потому, что некоторые из них, если не все, будучи гражданами Российской империи, до войны наверняка бывали в Петербурге, неплохо представляли себе город и более всего из всех германских частей подходили для возможных уличных боев.

Боевая группа егерей поездом прибыла на Финляндский вокзал. Затем на грузовиках или в пешем строю преодолели три километра до казармы комендантской роты на Зимней канавке, в которой располагался госпиталь. Оттуда часть егерей вошла в Зимний дворец через застекленный проход. Увидев направленные на них сверху, из окон казармы, ружейные стволы, юнкера бросили пулемет на мосту через Зимнюю канавку, открыв возможность еще одной группе егерей проникнуть в здание дворца через вход, то ли случайно, то ли специально оставленный кем-то открытым. Здесь их встретили разведчики, находившиеся внутри Зимнего еще с утра 25 октября. Егеря обезоруживают оставшихся во дворце юнкеров и «ударниц», а затем, пройдя Малахитовый зал, заходят в малую столовую, где прятались от обстрела министры Временного правительства. Вслед за ними туда входят Чудновский и Антонов-Овсеенко, оба — люди Троцкого, оба совсем недавно, как и их шеф, прибывшие в Россию из США. Антонов-Овсеенко объявляет министров арестованными.

И уже после этого толпа «революционных трудящихся» с победными воплями, хотя и совершенно беспрепятственно, проходит мимо штабелей дров в распахнутые к тому времени центральные ворота. Прибывшим показали уже арестованных министров, отправленных затем в Петропавловскую крепость. А Антонов-Овсеенко отправился на проходящее в это время в Смольном заседание II Всероссийского съезда Советов объявить об аресте Временного правительства.

В 3 часа 10 минут 26 октября один из старейших соратников Ленина Л.Б. Каменев (Розенфельд) (1883–1936) объявил о падении Зимнего дворца и аресте министров Временного правительства.

Таким образом, власть перешла в руки большевиков. В Петрограде, но еще не в России.

Уже через несколько часов после захвата Зимнего дворца власть большевиков повисла на волоске. Дело в том, что в подвалах обнаружились винные запасы, после чего русские пролетарии в полном согласии с русскими же матросами и солдатами устроили грандиозную пьянку, сопровождаемую погромами.

Винные погромы серьезно деморализовали отряды новоиспеченных революционеров и озаботили их главарей.

Видный революционер Г.А. Соломон (Исецкий) (1868–1942): «В Смольном все были растеряны, и даже сам Ленин. За много лет нашего знакомства я никогда не видел его таким. Он был бледен, и нервная судорога подергивала его лицо.

— Эти мерзавцы, — сразу же заговорил он, — утопят в вине всю революцию! Мы уже дали распоряжение расстреливать грабителей на месте. Но нас плохо слушаются... Вот они, русские бунты!» (53, 15).

Подвойский: «Солдаты, которые командировались для очистки их и для окарауливания, сплошь и рядом, сначала от холода, а потом уже и вообще зарвавшись, распивали вино, поднимали дебош, к ним присоединялось хулиганье, и всякий раз около таких подвалов организовывался очаг погромной банды» (40, 187).

Покончить с погромами помогли «несколько десятков расстрелянных громил» и «уничтожение спиртных напитков не поддающимися искушению отрядами стойких латышских стрелков» (40, 188).

Кто и почему подразумевался под названием «латышские стрелки», мы будем подробно говорить ниже, а пока заметим лишь, что почти все они прекрасно говорили по-немецки.

А вот как писали о большевиках русские газеты: «Наемники Вильгельма», «карманы красногвардейцев полны германских марок», «восстанием командуют немецкие офицеры...» (56, 285).

И еще, как утверждают очевидцы, в ноябре 1917 года, когда большевики захватили власть в Петрограде, несколько дней в городе невозможно было объясняться с телефонистами, если вы не говорили по-немецки (20, 40).

В целом, подводя итог так называемому штурму Зимнего дворца, на сегодняшний день с высокой степенью уверенности можно заявить, что в нем, помимо небольших отрядов вооруженных рабочих и красногвардейцев Петрограда, принимали участие сводный отряд финских сепаратистов, а также отдельные формирования переодетых в форму русской армии и флота солдат и офицеров Германии.

Ранним утром 29 октября в Петрограде началось антибольшевистское восстание юнкеров Николаевского и Владимирского военных училищ. Восставшим противостояли отряды Военно-революционного комитета (ВРК), включавшие большое количество интернационалистов.

Особенно жестокой расправе подверглось Владимирское училище.

Историк Г.Назаров: «Немецкие и австрийские солдаты с большим удовольствием и без особого труда подавили восстание военных училищ в Петрограде, истерзав картечью и переколов штыками несчастных русских мальчишек» (33, 42).

«Русские ведомости» сообщали: «Артиллерийским огнем не только покорено юнкерское Владимирское училище, но и разрушены соседние дома, убиты и ранены дети, женщины, расстреляно мирное гражданское население. Сдавшиеся юнкера на городской телефонной станции выводились на улицу и здесь зверски убивались; еще живые, с огнестрельными ранениями, сбрасывались в Мойку, добивались о перила набережной и расстреливались в воде» (31, 722).

Свой комментарий дал даже М.Горький: «Разумеется — это наглая ложь, что все юнкера “дети буржуев и помещиков”, а потому и подлежат истреблению, это ложь авантюристов и бешеных догматиков. И если бы принадлежность к тому или иному классу решала поведение человека, тогда Симбирский дворянин Ульянов-Ленин должен стоять в рядах российских аграриев, бок о бок с Пуришкевичем, а Бронштейн-Троцкий — заниматься коммивояжерством» (11, 228).

А певец Белого движения Иван Савин посвятил погибшим следующие строки:

А Россия о них еще вспомнит,
Память выстроит, будто вчера,
Те шеренги мальчишек, что гордо
Называли себя «юнкера»...

В день переворота, 26 октября, казачьи части 3-го кавалерийского корпуса под командованием генерала П.Н. Краснова начали движение на Петроград с целью наведения порядка. К командованию корпусом присоединился бывший глава Временного правительства А.Ф. Керенский, предусмотрительно бежавший с помощью посольства США из Зимнего дворца накануне штурма.

27 октября красновцы заняли Гатчину, 28-го — Царское Село. Далее возникла пауза. Керенский обещал генералу подкрепления, которые, однако, так и не прибыли. Несмотря на это, 29-го, узнав о боях в столице, Краснов отдал приказ своему отряду наступать. В итоге семи сотням казаков противостояли большевистские отряды общим числом более 10 000 человек. И тем не менее первоначальный успех был на стороне красновцев. Рассеяв двумя шрапнельными залпами красногвардейцев, казаки начали продвигаться к столице со стороны Пулковских высот.

И вновь к запаниковавшим было большевикам пришла помощь.

«Выдвинутая вперед сотня уральских казаков пыталась с ходу овладеть высотами, но вынуждена была отступить под великолепно координированным и управляемым огнем. Казачьи офицеры, прошедшие через годы войны, быстро поняли по “почерку”, кто занял оборону на высотах. Немцы! Не поверивший им генерал Краснов сам выехал в сторожевое охранение. Сомнений не было. Немецкая пехота и артиллерия преградили путь к “революционному” Петрограду» (3, 24).

Это обстоятельство вынужден был подтвердить даже Керенский, подводя итоги дня 30 октября 1917 года: «В рапорте, поданном мне вечером этого дня генералом Красновым, прямо говорилось, что матросы сражались по всем правилам немецкой тактики и что среди них были взяты в плен люди, не говорившие ни слова по-русски или говорившие с немецким акцентом» (35, 194).

Так и не дождавшись подкреплений, под угрозой окружения, генерал Краснов отдал приказ отступить.

1 ноября в Гатчину прибыли представители матросов и железнодорожников с целью заключить перемирие с казаками Краснова. После коротких переговоров в Гатчину вошли русские большевистские отряды. Не будучи еще уверенными в собственных бойцах, их командиры хранили перемирие.

В Петрограде среди большевистской верхушки известие о прекращении наступления отряда Краснова вызвало ликование.

В тот же день, 1 ноября 1917 года, русская поэтесса Зинаида Гиппиус записывает в своем дневнике: «По городу открыто ходят всем известные германские шпионы. В Смольном они называются “представители германской и австрийской демократии”» (10, 235).

И еще одно свидетельство очевидца: «По городу блуждают немецкие офицеры, снабженные разрешениями большевистского правительства. Попадаются на улицах и немецкие солдаты. Нет никаких сомнений, что все восстание организовано немцами и на немецкие деньги...» (1, 229).

2 ноября генерала Краснова с начальником штаба вызвали для переговоров в Смольный. Несмотря на данные гарантии безопасности, попытались было арестовать. Однако после протестов комитета 1-й Донской дивизии отпустили, разрешили и командирам, и вообще всем желающим выехать с оружием на Дон. Вопреки распространенной версии, никакой клятвы прекратить борьбу с большевиками генерал Краснов не давал, да и сами большевики такой клятвы от него не требовали.

Напоследок начальника штаба полковника С.П. Попова вызвали к Троцкому. Лев Давидович поинтересовался: как отнесся бы Краснов, если бы новое правительство предложило ему высокий пост? Попов откровенно ответил: «Пойдите предлагать сами, генерал вам в морду даст» (62, 57). Вопрос был исчерпан.

Ваше превосходительство, революция в Петрограде, которая, пусть временно, дала власть в руки Ленина и его последователей, разразилась раньше, чем мы считали возможным. Смогут ли большевики утвердиться и удержаться у власти какое-то время, хотя бы как Керенский, станет ясно в ближайшие дни...

Сумеет ли Ленин и его коллеги удержаться у власти более или менее продолжительное время — это, вероятно, вопрос, на который никто не может ответить. Именно поэтому необходимо ловить момент и предложить любую необходимую помощь, чтобы вопрос о мире стал свершившимся фактом. Если бы ленинистам удалось осуществить только обещанное перемирие, даже тогда, как мне кажется, мы бы одержали почти полную победу на русском участке, так как, если наступит перемирие, русская армия, в ее теперешнем состоянии, хлынет в глубь страны, чтобы быть на месте при переделе земли. При существующих условиях перемирие вызвало бы исчезновение армии, которая не могла бы вернуться на фронт в ближайшем будущем...

Ваш и пр. Чернин»
(9, 168–171).

Начальник штаба главнокомандующего Восточным фронтом генерал М.Гофман (1869–1927):

«Когда весной 1917 года в разгар войны немецкое правительство дало разрешение на проезд некоторых из живших тогда в Швейцарии лидеров большевизма через Германию в Россию, Германия находилась в очень тяжелом положении. На Западном фронте, во Франции, немецкая армия ощущала возрастающее давление со стороны прекрасно вооруженных сил Антанты. Надо было перебросить находящиеся в России немецкие войска с востока на Западный фронт...

Никто не верил в то, что большевики смогут сколько-нибудь долго сохранить свою власть над Россией. Человеческий разум не мог себе представить, что эти неимущие революционеры, сидящие в кофейнях в Швейцарии, будут в состоянии захватить власть в России, удерживать ее в своих руках путем кровавого террора, никогда ранее не виданного в истории, и станут представлять угрозу всему тому, что человеческий дух и труд создали на протяжении столетий» (12, 247–248).

Тогда соображения тактики победили.