Доклад: Качество жемчуга современной литературы

Давеча мне удача привалила. Сижу на паперти у энской церкви (у нас в верхней части Нижнего все бомжи её знают). С утра жрать охота, аж живот урчит, но проходящие мимо подают мало и всё больше Семёну: у него вид жалостливей. А тут вдруг дамочка, вся такая расфуфыренная, из церкви вываливает и — хрясть! — достаёт из сумки продуктовый пакетик. Такие у нас в церковной лавке прихожанам продают, чтоб те потом бомжам подавали.

Пакет дамочка Семёну подала. Семён, не будь дураком, шасть тем же ходом в церквушку, пакетик с продуктами у монашек обратно на деньги выменивать и за дешёвым спиртом в аптеку бежать. А я бомж непьющий и некурящий, рожа не пропитая и не разбитая. Мне такие пакетики плохо подают. Не замечают меня.

А эта дама заметила, да пакетиков-то у неё больше нет, а денег жалко. Вот и сунула мне в кепку толстенную книгу. Грит: «Духовно питайтесь, молодой человек» — и давай от церкви быстрее ноги переставлять.

Книга знатная, красивая, объёмная. Вот, думаю, привалило. Листаю, читаю, фраза задела: «бездна голодных глаз». Глаза, думаю, как и я, тоже жрать хотят.

В общем, свалил побыстрее от церкви: книгу надо срочно толкнуть — желудок требует жертв.

Предлагал сию литературу всем подряд. Не берут, окаянные. Глянут — и не берут. Нечитающий нынче народ пошёл. Почитай полгорода обошёл — нигде сей том не пристроил. По пути библиотека попалась. Думаю: вот тут точно купят. Там же книги. Книга к книжечке, колбаска к корочке, бутербродик к икорочке. Жрать охота — сил нет.

Ввалился я в библиотеку, а там на входе фейс-контроль. Я в библиотеки с советских времён не хаживал, не знал, что такие сейчас порядки. Как увидел чоповца — чё-то я забздел немного, у меня живот завсегда крутит, когда охрану вижу.

Охранник с саблей у дверей меня взглядом выцепил и грит: «Ты кто таков? Как кличут?» А кликуха у меня простая, незатейливая — Писатель. Бывает, у литератора известного Сергея Подгорных негром подрабатываю — вот ко мне это погоняло и привязалось.

«Писатель, — говорю я. — Известный». Так чё-то вдруг срать с испуга захотелось, и не то бы ляпнул, чтобы быстрее пройти в клозет.

Охранник с саблей строго глянул на мою книгу:

— Так вы с докладом по Олдям пришли? Давайте быстрее, вас все ждут.

Я уж не знаю, по каким таким Олдям, но срать мне ещё сильнее захотелось, и я быстрее бочком в коридор рванул — туалет, типа сортир, искать.

По коридору я двигался как спринтер на финишной прямой, да чуть-чуть не успел. Какой-то конкурент по туалету меня опередил и в библиотечный клозет раньше проник. Наверное, у него тоже с перепугу газы пошли. Так спешил, что желтенькую папочку выронил. Я папочку, знамо дело, подобрал — может, куда сгодится, — и ручку у сортира дёрнул. Да силушку-то не рассчитал: ручка возьми и отломись.

Тут охранник с саблей опять надо мной возник:

— Что же вы не туда пошли? Давайте быстрее на сцену! — и сабелькой так помахивает, и суровыми глазами зыркает.

Чё-то подурнелось мне совсем. Я и срать забыл, и жрать расхотел. Шмыг в дверку — а там выход на сцену. Трибуна красная посередине стоит, плакат во весь зал: «Привет участникам съезда филологов!», постамент с наградами: два меча на нём воткнуты — бронзовый и золотой, и гран-при фестиваля — деревянное копьё — с надписью «Деревянный Олдуцей».

Краем уха слышу: «С докладом: "Творчество писателя Генри Лайона Олди, как жемчуга современной литературы" выступает известный нижегородский писатель...» Тут конферансье скосил на меня и зело так глазами завращал: мол, как звать тебя, мил человек?

«Сергей... ных... Литература-ед», — только и смог я из себя выдавить. Знамо дело, подавился я немного воздухом от волнения — жрать-то хочется. Да и не мог же я свою родную фамилию озвучить. Четвёртый год, как никак, в федеральном розыске. Вот и представился писателем, у которого сдельно литнегром работаю.

Как дошёл до трибуны — не помню. Зал полным-полнёшенек. Все злые, на меня сурово смотрят. Тут я струхнул окончательно. За трибуну встал, да как бздану от волнения.

Слышу, в зале пронеслось: «А докладчик-то с душком». Но зато мне сразу полегчало. Думаю: надо, на хер, валить. Докладчик из меня по литературе ваще никакой. Кроме ПТУ ничего не кончал. Правда, был у нас в училище мастер по производственной практике — так он до нашего училища филологом подрабатывал и нет-нет да вместо электротехники курс филологии толкал. Но то курс в ПТУ, а то полный зал под четыреста человек филологов, и охранник с сабелькой за спиной.

Я было уже заприметил открытое окошечко, думаю: была не была — рвану, да чё-то передумал. Смотрю — из-за портьер два мужика вырисовались в кимоно. Я в японском обмундировании не шибко разбираюсь, но эти вроде держат тонкие и длинные такие кинжалы — каталы называются.

«Чё они тут все с холодным оружием расхаживают? — думаю. — Стрёмно как-то».

Да ещё какой-то студент-очкарик на дороге к спасительному окошку стоит и нервно дышит свежим городским воздухом. Видно, моим бздением траванулся.

Думаю: не судьба сейчас валить — надо время тянуть, авось случай представится.

Стал читать доклад. А чё ещё делать? Или я выдаю доклад по литературе, или меня японскими каталами на тонкую колбаску порежут.

Только вот определиться никак не могу: доклад по творчеству — это ругать или хвалить? Смутно припоминаю мастера-филолога. Вроде доклад — это критика. А критика — это точно ругать, тут уж любая подъездная бабка скажет — без вариантов.

Правда, из литературы у меня одна книжка — та, что подала жалостливая дамочка давеча. Смотрю — мать моя женщина! Дак это же книжка того самого Генри по фамилии Олди, по которому надо доклад давать.

Приободрился, книжечку развернул. На первой странице — список книг автора.

А чё, думаю, по списку и пройдусь, покритикую.

Народ в зале уже гудит, критики заждался. Щас получите, думаю, критику.

Постучал стаканчиком по графинчику, прокашлялся и говорю:

— Это ж до чего нашу современную литературу довели. Писатели совсем писать названия разучились. Вот, например, Генри наш Лайон Олди пишет в названии — «Ожидающий на перекрестках». Это как же так? Ожидающий ожидает на нескольких, так сказать, перекрестках одновременно? А может, вообще на всех? И главное — кого ожидает и зачем? Непонятно. Или вот возьмите — «Живущий в последний раз». Ну что за название такое? Что бывают живущие в предпоследний раз? Или живущие не в последний раз? Непонятно. Или, например, «Я возьму сам». Так и хочется добавить: «Я возьму себя сам». Автор непонятно чего хотел сказать. А что это такое — «Бездна голодных глаз»? Невольно задаёшься вопросом: что, по мнению автора, такое бездна? А голодные глаза в ней? — тут я опять сглотнул. — Они, что, эти глаза как-то отдельно в бездне живут? Нехорошо получается. Некрасивая картина с голодными глазами вырисовывается, товарищи.

Чую, зал притих. Видно, критика моя понравилась. Ну, я пуще прежнего за названия взялся:

— Или вот — «Путь меча». И куда у нас этот меч и в какой путь пошёл? Смею заметить, мечи не ходят: меч — существо безногое, его как мяч по полю не покатишь. Или этот ахинейский цикл возьмите. Ну что за кумовщина? Автор сообщает и чей сын Одиссей, и кто внук Персея, и кто дедушка, а то и сын хромого Алкея. Автору не хватает воображения, поэтому он всю родословную в названия включил? Как учил меня мой мастер производственного, то есть филологического обучения: название — это витрина произведения. А что мы видим в витрине от Олди? Какие названия? «Кукольник». «Куколка». «Кукольных дел мастер»? Непонятно, в общем. Или вот «Она и её мужчины». Вроде бы понятное название, но картина при этом вырисовывается и вовсе неприличная.

Тут я сделал эффектную паузу и оглядел зал. Зал не просто притих — стояла гробовая тишина. Было слышно, как муха в соседней комнате занимается любовью с другой мухой. Дядечки в кимоно почему-то сникли, а охранник с саблей, наоборот, приободрился.

«Это успех», — подумал я.

Тут надоедливый очкарик у окна сердито бросил:

— Вы чего к названиям привязались? Вы по сути доклада выскажитесь. О творчестве Олди.

И тут меня понесло. Из творчества Генри у меня была лишь означенная книга. Я быстро пробежал глазами первую страницу и продолжил:

— Вот опять непонятное название — «Герой должен быть один», — я помахал для достоверности книгой над головой. — По своему филологическому опыту вам точно говорю: герой не должен быть один. В одиночку герою другие филологи вмиг морду начистят. Но оставим непонятные названия на совести автора и перейдём, собственно, к самому содержанию данного произведения. И тут нас ждёт сюрприз в первых же строках. Начинается произведение с описания тьмы, которая, по задумке автора, и плотная, и вязкая, и почему-то с мерцающими отсветами, в приторно тёплом воздухе, который также вызывает и озноб. Ну, вызывает и вызывает — бог с ним. Но сполохи! Сполохи, не оставляя, преследовали меня. Пафосом пропитано всё, сполохами удобрен весь текст.

«Тьма.

Сполохи.

Знобящая духота.

Рокот воды.

Всё».

«Всё» да не всё. Так и хочется добавить: «Ночь, улица, аптека». А. А. Блок.

— Не нравится — не читайте, — услышал я от очкарика, у которого нервно затрясся бейджик на груди.

А я не читать — не могу. Меня уже понесло. Я же с утра не жрамши, а на голодный желудок я завсегда безостановочно речи толкаю.

— Итак, господа филологи, идём вслед за героями книги далее. И опять:

«Тьма.

Сполохи.

Знобящая духота.

Всё».

Так и хочется добавить: далеко ещё не всё.

«Тьма.

Сполохи.

Тьма».

И тут вдруг:

«Старший молчит.

Старший долго молчит.

Средний не отвечает».

И наконец добираемся до финала:

«Сполохи озадаченно мигнули и погасли».

Мы вслед за сполохами озадаченно мигнули и продолжили. Это что нас автор таким извращённым способом водит за нос? Сполохи хороши в меру, эпитеты надо уметь подбирать. Да что эпитеты — даже прилагательные надо прилагать к месту.

«…Это случилось за два часа до рассвета, в то проклятое время, когда безраздельно властвует легкокрылый Сон-Гипнос».

Задаёмся вопросом: а почему же, собственно, проклято это время? Непонятно. Получается — ради красного словца автор не пожалеет и сна Гипноса.

Справедливости ради стоит заметить, что в большинстве своём автор справляется с задачей, особенно когда это касается разговорной, не описательной части текста. Правда, и то, что разговоры — это основная составляющая книги. Но как только Генри переходит к описаниям, тут же вылезает: то «грудь была влажной и горячей», а то и «спутанная грива её чёрных волос слабо поблёскивала в полумраке опочивальни».

— Это ваще кто? — в этот момент услышал я возглас из зала.

Ого, уже интересуются моими данными, наверное, автограф хотят взять. Мне захотелось тут же, немедленно начать автограф-сессию, но я взял себя в руки, собрал в кулак весь свой филологический опыт и продолжил:

— Создавая фразу, особенно метафору, надо явственно представить эту самую бездну голодных глаз. Понять, что такое бездна, подойти к её краю, заглянуть и, быть может, даже бросить камень. И, не дождавшись отзвука от падения, понять, что дна у бездны нет, и поэтому никогда нам уже не увидеть в ней вырезанные глаза голодных людей, да и прочих созданий тоже.

На этой эпической ноте я закончил доклад и тут только, перед тем как эффектно воздеть руки в призыве тщательней искать жемчуг в литературе, мельком глянул на жёлтенькую папочку, внезапно оказавшуюся искомым докладом.

Быстро пробежав по тексту, я выцепил уголком сознания фразы: «хорошие книги, великолепный автор, отличный язык, звезда современной фантастики, неподражаемый Генри Лайон Олди».

В голове отрешённо мелькнуло:

«П…ц, попал! Надо было хвалить».

Тут я враз пятой точкой ощутил неотвратимость возмездия. Зрители-филологи, воспользовавшись моим ступором, молча, как упыри из фильма «Вий», полезли на сцену. Парни в кимоно за моей спиной изготовили штыки, охранник с сабелькой ухватился за наградное копьё. Даже студент-очкарик нервно сжал бейджик.

Но меня на мякине не проведёшь и так запросто не съешь. С криком: «Дорогу талантам!» — я метнул благословенный томик в раскорячившегося на моём пути очкарика. Никогда прежде я не думал, что книгой можно сбить с ног, но очкарик рухнул, как подрубленный, а я в три прыжка оказался возле окна и ласточкой воспарил на свободу.

Лишь за Метромостом от меня отстала толпа возмущённых моим докладом филологов. Резвой рысью миновав вокзал, изредка переходя на галоп, я домчался до спасительного Красного Сормова и прилёг на родной теплотрассе.

И лишь тогда подумал: «Хорошую книгу написал этот Генри Олди. Увесистую. Считай, меня от смерти спас».

Использованные материалы