Эпиграф к будущей работе — "Ужасы войны"

Мой белый плат — давно не бел.

В нем въелась гарь, железо, ил.

Видал он сотни мёртвых тел,

Пока хрипел, гноился тыл.

Сквозь ткань сочится пот и гной,

И запах тлена, как стена.

Я здесь, с перевязанной рукой,

В аду, где ночь длиннее дня.

Я научилась слушать смерть —

В ней нет ни вопля, ни мольбы.

Лишь тишина начнёт звенеть

У свежевырытой земли.

Мой белый плат — как саван им,

Кто не дождался тишины.

Мы этим небом ледяным

Давно навек оглушены.

Я стала шёпотом в ночи

Для тех, кто корчится в бреду.

Во мне — ни сердца, ни печи,

Лишь пульс, считающий беду.

Зрачки расширены, как вход

В сырой и беспросветный ров.

Который день, который год

Я шью края чужих миров.

Бинты хрустят корой сухой,

Под ними — мясо, кость, металл.

И каждый здесь кричит: «Покой!»,

Но Бог, как прежде, опоздал.

А на рассвете — новый воз,

И снова резать, мыть, терпеть.

И в шелухе кровавых слёз

Учусь я каменеть.

Я помню руки, что в окоп

Сжимали мамин образок.

Теперь кладу их в общий гроб,

Сдирая спекшийся песок.

В моих зрачках застыл вопрос,

Но губы сжаты в немоте.

Я вижу, как Христос, наркоз,

Прибит к пробитой высоте.

Я — механизм. Я — просто шприц.

Я — резкий запах кислоты.

Мне снятся стаи чёрных птиц

Над грудой битой пустоты.

И если кончится война,

Придёт безумная весна —

Я не сниму свой белый плат.

Пусть мёртвых братьев хоронят.

Я в нём останусь, как солдат,

Что сам шагнул в шальной снаряд.

Мой смех, простуженный и злой,

Сольётся с талою водой,

Что льётся в сток из-под стола, —

И это всё, чем я жила.