Штурмовик - третий стих в сборнике "Ужасы войны"

Я — грязь, что пехота срывает с зубов,

Я — мат, что завис в перепонках.

Я — стоны семи недобитых ртов

На дне обгоревшей воронки.

Я шёл на «ура» через пламя, свинец,

Пригибаясь к земле, как к постели.

Мой личный свидетель и мой же отец —

Осколок гранаты в собственном теле.

Мы брали этаж. Мы ломились в пролом,

Где дышит бетонная плесень.

Я — тот, кто не стал ни псом, ни царём,

Я — просто стал бестелесен.

Я помню, как падал товарищ — мешок,

Что внезапно забыл, как кричать.

Из горла его шёл янтарный песок,

А глаза научились молчать.

Я перешагнул. Это даже не шаг —

Это рефлекс с пробитой спины.

Мы — тот самый отъявленный мрак

На линии серой войны.

Я — лицо, что разъели щёлочь и соль,

Я — хрип из разорванной глотки.

Штурмовик заходит молча в бой —

А из боя выходят обмотки.

Мой позывной — это скрежет и дым,

Выдох пред выстрелом в спину.

Я был когда-то живым, молодым,

А ныне — лавина из глины.

Я — чернозём, что налип на приклад,

Смесь из солярки и пота.

Помню не лица друзей, а снаряд,

Помню не Бога, а рвоту.

Учат бежать, спотыкаясь о тех,

Кто легок стал и невесом.

Смех штурмовика — это выжженный смех,

Эхо над мертвым овсом.

В легких не воздух — тротиловая взвесь,

Вместо молитвы — «контакт».

Я — не герой. Я — кромешная смесь

Из недоживших атак.

Помню подвал. Мы вгрызались во тьму,

В узкий крысиный проход.

Кто-то молился, припав к вещмешку,

Я же тащил пулемёт.

Там, в глубине, под накатом из плит,

В логове чёрной жары,

Я позабыл, как душа говорит —

Мы говорим языком беды.

Третий этаж. Перебитый дверняк.

Первый упал. Второй тоже.

Я — пустота в чёрных пыльных зрачках,

Кожа черства, как рогожа.

Что я скажу санитарке в бреду?

С чем я вернусь, если выжил?

Я не вернусь. Я себя не найду

В груде обугленных книжек.

Штурмовика не целует жена —

Она целует останки.

Помни меня не как имя, страна,

А как кусок самозванки,

Что разорвало на части в пыли,

Вклеив в чужую траншею.

Мы не дошли. Мы собой проросли

В глину и ржу по самую шею.

И всё же сквозь пепел, сквозь чёрный нагар,

Сквозь грохот, что вбит в перепонки,

Я знаю: за мной — не пустой тротуар,

А девочка в тонкой рубашонке.

Она не поймёт, почему я хрипел

И шёл, заметая следы.

Но я — это мост, а не просто предел

Из выжженной напрочь среды.

Мы — не молитва. Мы — грязный заслон,

Мы — судорога, а не гимн.

Но кто-то же должен шагнуть в тот пролом,

Чтоб день оставался живым.

Пусть я — обмотка, огарок, земля,

Пусть память сотрётся в золу,

Я падаю в грязь, но держусь за края,

Где дети не знают войну.

И там, за спиной, где не рвутся круги,

Где небо не давит на плечи,

Мой сын соберёт не осколки, а сны…

И этим мой бой обеспечен.

Штурмовик — не смертник. Он — плата вперёд

За тех, кто не слышал обстрела.

Я — тот, кто во тьме принимает восход,

Чтоб тело на заре не болело.

Я — грязь, что срывают, но всё же ответ:

За мною — не глина, не тленье.

Я — тот, кто выносит на свет

Саму возможность спасенья.