Священная жертва

- Зигмунд Феликсович, поймите, я не буду печатать это в альманахе. – Редактор поправил очки, глотнул воды из стакана и хмуро воззрился на собеседника. 

- Александр Юрьевич, я настаиваю! Все указанные вами недочёты исправил, сомнительные моменты убрал, запятые поправил. Вот послушайте сами!

Немолодой, бедновато одетый, ощутимо припахивающий котами поэт приподнял шляпу, встал в позу и изрёк:

- Люблю тебя, о Сортавала!
 Люблю как лёд на дне бокала,
 Как персик юный под рукой,
 Как ступу с бабою-ягой!

Пою тебя, слагаю руны,
 Рука моя бряцает струны!
 Нет лучше города нашего на свете,
 Об этом знают даже йети!... Или лучше дети, Александр Юрьевич?

- Хуже. Всё хуже. Вы бы в прозе себя попробовали, Зигмунд Феликсович, про котов своих написали рассказ, принесли бы нашей Аделаиде – мало ли она напечатает.

- Душите гениев, - мрачно изрёк Зигмунд. – Потомку великого Дюма не даёте слова. А может это расизм?

- Перегибаете, дорогой мой, - покачал головой редактор. – Чёрного у вас только костюм, и тот посерел от старости. Ступайте нерпам стихи читать, или вон котикам – они за консервы кого угодно слушать возьмутся, хоть Пушкина, хоть Баркова. 

- Ретроград! – выпалил Зигмунд Феликсович.

Редактор подавился ответным словом. Как ни крути, Зигмунд Феликсович был человеком пожилым, безвредным, а местами даже весьма полезным. Подкармливал городских котиков, пристраивал и находил потеряшек, высаживал клумбы у подъезда и однажды даже задержал заезжего гастролера-карманника. Но, увы, имел два существенных недостатка – кичился своим происхождением и писал ужасающие стихи. …Так, а здесь мы поправим, а здесь рифмочку поменяем. И сойдёт, третий сорт не брак…

- Уговорили, речистый вы наш. Один стишок в августовский номер.

- Погодите, у меня еще про рыбозавод есть. Люблю форель в начале лета…

- Довольно, - нахмурился редактор и отвернулся к окну.

Зигмунд ретировался, рассыпаясь в благодарностях. Он точно знал линию, на которой лучше остановиться. Если на редактора слишком давить, то вместо опубликованного стишка получишь порцию прокуренной брани и категорический отказ что-то печатать. И потом еще три месяца придется круги нарезать, прежде чем пустят пред светлы очи. 

Солнечный город встретил поэта ослепительным светом – случился один из редких дней, когда тучи отступают в шхеры, прижимаются к серым камням. Торжествующие лучи подсвечивали дворы, густо заросшие разнотравьем, играли в стёклах витрин, превращали в красавиц сортавальских девчонок. Впрочем, девчонки и так выглядели что надо. Взять хотя бы сестер Бибербойм, что торгуют леденцами и мармеладом в лавчонке, ничуть не изменившейся со времен королевы Кристины. Медноволосые, с косами до колен, молочно-белой кожей, не знающей загара, огромными распахнутыми глазами, пленительным смехом – словно три колокольчика наперебой колышутся на ветру… Зигфрид посвятил им «Сагу о рыжих кошках», возвышенную поэму на десяти страницах. Жаль, что слушать ее до конца отказывались даже дворовые мурки. 

Кстати о мурках… Ванечка уже ждет! На набережной с полным ведерком! 

Коты и кошки, вольготно проживающие во дворе, отличались завидным аппетитом, и никаких средств прокормить такую орду не хватило бы и у Ротшильда, что ж говорить о скромном потомке французского писателя и прусской булочницы. Домашний тиран, чёрный красавец Ришелье кушал только дорогие паштетики, а вот свободная стая охотно уплетала окуньков и прочую мелочь. Сам Зигфрид давно отошёл от рыболовных дел, а вот подарок дочки, шикарный спиннинг, нашел себе применение и был вручен бывшему однокласснику в обмен на малоценный городской улов.

В этот раз приятелю повезло больше обычного и Зигфриду перепала некрупная, но весомая щучка. Будет уха! Грамотная, с парой окуньков для навара, рюмкой водки, тимьяном, пшеном, кореньями – и никакой вульгарной картошки. Бабушка говорила, что рецепт оставил французский предок и, возможно, была права. А еще стопочку своей домашней настойки на корне хрена можно будет дерябнуть перед обедом. Выставить на стол фарфоровую супницу, тарелку из того же сервиза с полустершимся узором из позолоченных лилий, хлебницу с тоненько нарезанной, чуть подсушенной в духовке белой булкой, хрустальный графин и рюмочку. Медленно налить в тарелку горячей жирноватой жёлтой ухи, присыпать щепоткой зелени, наполнить сосуд чудесный и… кто сказал мяу?

Некрупная полосатая кошечка уже терлась у ног Зигфрида, намекая, что рыбы у него чересчур много, а кому-то так хочется есть! Держи, красотка!

Кто бы спорил, случалось, что Зигфрид не доносил ведерко до двора. Тогда приходилось идти в магазин, брать пакет дешевого корма и снабжать несытую братию. Но сейчас все порядочные коты Садовой улицы грелись на солнышке, намекая, что их и так неплохо кормят. И во дворе на первый взгляд не виднелось ни одного хвоста.

- Королева! Атос! Портос! Арамис! Миледи! Рошфор! Ваше Величество! Кис-кис-кис! Ваша рыбка приехала. 

Разношерстные котики не заставили себя ждать. Наглец Рошфор, как всегда, попытался объесть товарищей, Арамис с Портосом попробовали подраться, хитрая Миледи под шумок решила спереть щуку, но была изгнана с позором. …Вот и Констанция! Белая, пушистая, неторопливая, абсолютно уверенная в себе киса получила окуня, взяла его в зубы и удалилась в кусты сирени трапезничать в одиночестве.

- Кошкин взгляд силён, прекрасен,
 Очень он для нас опасен!
 Слышишь мурлыканья гипноз -
 и все планы под откос.
 Сядешь в кресло нежить чресла,
 Кот садится на колени,
 Полон лени.
 Полдня исчезло… Эй, куда вы, бессовестные! Для вас же стараюсь! Морды!

Серый как асфальт могучий Рошфор нырнул в подвальный лаз. Остальные уже разбежались. Ладно, в следующий раз почитаю им что-нибудь про рыбу. Ценители!

По скрипучей дощатой лестнице Зигфрид поднялся на второй этаж, в уютную пожилую квартирку, где скучал кот. Лилечка, его любимая Лилечка, при разводе не взяла с собой ничего, кроме денег, щедро оставив своему Мячику и дедовскую мебель, и сервиз, и серебряные приборы. И фотографию – самое драгоценное сокровище семьи Гольц. С мутной карточки, спрятанной за стеклом, на поэта выжидательно смотрел кучерявый бровастый мулат в тесном костюме и галстуке-бабочке. Зигфрид с детства надеялся оправдать ожидания предка, но пока что выходило не очень.

Легенда о том, как великий писатель, проезжая через северный город, молниеносно очаровал белокурую дочку булочника, передавалась из поколения в поколение. Доказательств тому было несколько – старинная фотография, обгрызенный и ветхий простой карандаш, которым расписывались в гостиничной книге, тоненькое колечко с альмандином, подаренное даме в знак вечной любви. А еще – огромная курчавая шевелюра и литературный талант, которые по капризу судьбы непременно доставались старшему сыну в роду. 

Александр Гольц, незаконный плод международной страсти, был усыновлен бездетным братом обольщенной девицы, и до старости лет подвизался в местной газете, поражая общественность злоязычными фельетонами. Цензор стенал и плакал, номера не раз шли под нож и в Сибирь юморист не отправился только чудом. Герман Александрович оказался неплохим драматургом, снабжающим пьесками провинциальные театры. Адольф Германович сочинял пространные трактаты о рыболовстве и рыбоводстве уже в Финляндии, и проявил редкостное упорство, отказавшись уезжать из родного дома перед войной. Феликс Адольфович уродился лирическим поэтом, воспевающим прелести края. Зигмунд Феликсович сочинял тексты песен, с одинаковой лёгкостью овладев немецким, финским и шведским. В девяносто четвертом он уехал в Берлин и звонил оттуда пару раз в год. 

Зигфрид Феликсович был вторым сыном. Поэтический дар проснулся в нем еще с детского сада – и с детского сада же не встречал понимания ни в ком, кроме бабушки, милой, уютной, любящей бабушки. Она делала для внука булочки со сливочным кремом, заваривала какао и обещала, что ее зайчик непременно станет известным. И милой Лилечке так нравились его стихи, по крайней мере в первые годы брака. Это потом она стала возмущаться, почему скромный делопроизводитель не считает нужным заботиться о жене и дочках, и кропает в свободное время никчёмные вирши, которые никто не печатает. А нормальные мужчины гоняют в Финку, возят водку, сигареты и прочий ценный товар, который можно успешно перепродать. Алёна, старшая, вторила: папа, хочу джинсы! Хочу кроссовки! Хочу магнитофон! Хочу жить по-людски! И только Людочка слушала внимательно и с восторгом… После развода она осталась с отцом и до восемнадцати жила дома. Потом поступила в Питер, устроилась, вышла замуж и пару раз в году навещала отца, с внуками и дорогими подарками. Отвечать на письма с новыми сочинениями и у нее времени не хватало…

Размышляя о превратностях судьбы, Зигфрид возился на кухне – чистил, резал, крошил, заливал и процеживал. Холёный, лоснящийся Кардинал сидел на табуретке, наблюдал за хозяином с интересом, но без аппетита – рыбьи потроха его не привлекали. Варево кипело, булькало и томилось, испуская сладостный аромат. Старенький радиоприёмник наигрывал что-то ностальгическое. Птицы за окном свиристели, чирикали, щелкали и орали, точнее каркали во всю глотку. Истошно, надрываясь и умоляя о помощи! Бегу! Уже бегу! Зигфрид, как был, в домашних штанах и тапочках помчался спасать страдальца. 

Под березой в траве ожидаемо сидел слёток – чёрно-серый, страшненький и донельзя перепуганный. Птенца по всем правилам военной науки с разных сторон окружали рыжие братцы Атос и Портос, хищно подёргивая хвостами. Мать-ворона носилась между ними, изо всех невеликих сил пробуя спугнуть агрессоров, клюнуть их или ударить крылом. Папы-ворона рядом не наблюдалось. Бессовестная Миледи сидела поодаль, вылизывала грудку и делала вид, что ее происходящая охота никоим образом не касается.

- Не будете ли вы любезны, дорогие коты, оставить в покое бедную птицу! – попросил Зигфрид.

Атос и Портос проигнорировали слова кормильца, Миледи демонстративно зевнула, показав розовый ротик.

- Повторяю, дорогие коты, не нужно кушать бедного вороненка! – повторил Зигфрид.

Азартный Атос продолжил движение, Портос припал к земле и приготовился прыгнуть на слётка. Птенец заверещал еще отчаяннее. 

- Пошли вон, котоложцы блохастые! Живо! Живо! – Зигфрид затопал, устремился вперед, потерял тапочек и чуть не упал носом в газон. Атос с Портосом прыснули в разные стороны. Птенец вякнул и замолчал. Поэт взял бедолагу, горячего и часто дышащего, прикрывшего от страха глазёнки. Ворона закружилась вокруг, целя клювом в потную лысину похитителя драгоценного чада.

- Уймись, мамаша, - отмахнулся от нее Зигфрид. – Возвращаю младенца в целости и сохранности. 

Он посадил вороненка на куст сирени, погладил напоследок по смешной головенке и поспешил домой. В подъезде явственно тянуло дымом. И о причине поэт догадывался. По счастью конфорку не залило, газ не бахнул и из кастрюли удалось выудить парочку почти не подгоревших кусков щуки. Остальное Зигфрид залил водой и поставил отмачиваться. Убрал со стола супницу, добыл из холодильника остатки горчицы и под осуждающим взглядом Кардинала кое-как проглотил свой ужин. Потом повалялся на диване с зачитанным до дыр томиком «Графа Монте-Кристо», выпил чаю, покормил на ночь флегматичного кота, посидел немного за письменным столом – вдруг явится вдохновение. Но стихи не писались. Что ж, всему своё время. Как там у предка? «Ожидание это своего рода безумие. А что такое безуме если не избыток надежды?»

Слишком большая для одного кровать с мягкими от старости льняными простынями приняла поэта в заботливые объятия, сон подкрался на мягких лапах. Сквозь дрёму Зигфрид ощутил, как теплый тяжелый кот ложится ему на ноги, топчется и мурлычет, намереваясь всю ночь бродить по стране грёз вместе с хозяином.

…Вместо будильника в семь утра раскричалась ворона. «Что, опять?!» Зигфрид резко вскочил с кровати и заохал, держась за спину – возраст уже не тот прыгать козликом. Нет, большущая взъерошенная ворона вышагивала по подоконнику и гнусаво орала. А на форточке снаружи висел пакет с чем-то увесистым. Смех и грех! Похоже птица решила отблагодарить за спасение птенчика. Благодарю, уважаемая ворона, что не дохлую мышь или белочку принесли. Большое вам поэтическое мерси боку!

Табуретка выглядела ненадёжной опорой, но ничего лучше в доме не водилось – стремянку полгода как на полчасика одолжил сосед с первого этажа. Медленно и осторожно Зигфрид взобрался на подоконник, кое-как открыл форточку, подцепил пакет и втащил внутрь. Что это за спасибо у нас булькает? Кардинал, поди прочь, разобьёшь! 

Коту вороний подарок явственно не понравился, хотя выглядел сюрприз шикарно. Изящная бутылка, оттисками стеклянных узоров похожая на графин, этикетка с орлом и бардом, золотистый, явственно крепкий напиток внутри. Пахнет мёдом и какими-то дикими травами, по вкусу – огонь, летний костёр, наполняющий жаром жилы. Впрочем, даже божественный вкус – не оправдание, чтобы пить спиртное до завтрака. Воспламененный Зигфрид убрал бутылку в сервант и упал досыпать.

Окончательно он проснулся в десять утра, с ощущением внезапной радости, бодрящего предвкушения – словно ему снова десять, сегодня день рождения, вся семья запаслась подарками и ждёт только момента, когда Зайчик откроет глаза. С тех пор праздники утратили остроту, до ближайшего оставалось еще месяца три. А вот ощущение вдруг вернулось. Подумаешь, серый ветреный день, шепчущий, словно Бродский, подумаешь, звонко и тяжело осыпаются капли с крыши, одуванчики пересмеиваются по-фински, сетуя на быстротечность дней. Прозрачная взвесь над шхерами, пестрит островное лоно, не сдержится полумерами голодный циклоп циклона, взовьются стада гусиные, отринув частичку суши, покажется небо синее приютом, где мерзнут души…

Зигфрид очнулся, лишь поставив последнюю точку. Вытер лоб, убрал в стаканчик ручку, сходил поставить чайник, выпил чаю, рассеянно глядя в окно, перечитал стихи и задумался. Впервые в жизни поэт засомневался в своём тексте. «Что-то на умном», как сказал бы приятель, болтливый кочегар Гриша. Нет, в рыхлой клеенчатой тетрадке бесспорно красовалось стихотворение, выведенное его собственным каллиграфическим почерком, но поэт смутно чувствовал – оно отличается от остальных, словно гадкий утёнок. 

Холодное обливание вернуло к делам насущным. Закаливался Зигфрид смолоду, в полной уверенности, что укрепляет здоровье, и вправду, почти не простужался, даже коварный ковид прошёл мимо. Предстоял поход на рынок, за овощами для себя и мясными обрезками для мохнатых тиранов – по давней договоренности раз в неделю ему отдавали заветренные остатки говядины и курятины. Следовало навестить бывшую одноклассницу, выпить с ней жиденького кофе, а заодно занести котёнка – малыши во дворе на углу Горького как раз доросли до раздачи. Хотелось заглянуть к сестрам Бибербойм – да, прекрасные косы продавщиц давным-давно поседели и глаза смотрели не так светло, но что такое время для поэта? «От всякой беды есть два лекарства — время и молчание». Зигфрид решительно закрыл тетрадку, включил приёмник и день пошёл своим чередом. 

Овощные ряды, сырой, тяжелый пакет с обрезками, прелестная кошечка, похожая на облачко дымчатого пуха, бессмысленная приятная болтовня. Одноклассница попросила прочесть что-нибудь из новенького – верный признак, что попробует одолжить денег. В разумных границах даже не жаль. Привычным жестом Зигфрид достал тысячную купюру – этим его щедрость исчерпывалась. А вот читать вопреки обыкновению наотрез отказался – старые стихи сухой кашей застряли в глотке. 

Лавочка сестер Бибербойм, как всегда, полнилась вкуснейшими ароматами. Три сестрицы пряли у единственного окна в полстены – это зрелище неизменно привлекало туристов. А от взгляда на полки наполнялся слюною рот даже у самого привередливого ребенка. Чего там только ни продавали – леденцы на палочках и без, фигурные и пестрые, мармеладных мишек и бабочек, шоколадки девяноста восьми сортов, засахаренную вручную клюкву в расписанных вручную коробочках и еще великое множество всевозможных сластей.

Бэллочка Бибербойм, старшая из красавиц, одарила гостя приветливой улыбкой:

- Как всегда, Зигфрид?

Поэт кивнул – он уже двадцать лет как покупал у сестер кулёк барбарисок и леденец-карандаш. Пока девочки жили дома, сладостей брали больше, а одному много ли надо?

- Мало ли надо? Сладости, карамельки,
 Милой ундины серый озерный взгляд,
 Сколько ни ищешь жемчуг – выходит мелко,
 Сколько ни грезишь – время идёт назад
 К солнечной площади нашего Первомая,
 Первым касаньям пальцев, локтей, колен,
 Как мы смеялись в голос, не понимая,
 Что навсегда ловим друг друга в плен…

Вдохновенный Зигфрид не сразу понял, что декламирует вслух. А сёстры Бибербойм смотрят на него как на Алена Делона, всплескивают руками, щебечут наперебой.

- Прекрасно! Дивно! Возвышенно! Спасибо! Спасибо вам! Скажите, Зигфрид, чьи это стихи?

- Мои, - шепотом признался поэт, покраснел, побледнел и вылетел из лавки, забыв конфеты. 

Ни разу в жизни его вирши не встречали столь восторженного приёма. Что-то определенно шло не так. Да, он талантлив и пишет сердцем, полон жара и вдохновения, создан поражать текстами, как Перун громами. «У каждого человека есть своя страсть, грызущая ему сердце, как у каждого плода есть свой червь». Но почему же раньше все молнии слов пролетали мимо? Две недели назад он явился к Беллочке с искренним: «твой сладкий румянец прекрасен как пряник, а губки алей мармеладки» и был недвусмысленно не понят в леденящий душу раз. Впрочем, стихи стихами, а котики котиками – подходит время обеда и во дворе собралась вся банда.

- Королева! Атос! Портос! Арамис! Миледи! Рошфор! Ваше Величество! Кис-кис-кис! Ваше мясо приехало. 

Шерстяная компания моментально сбежалась на зов. К вящему удивлению Зигфрида, среди прочих интересантов нарисовался сам Д’Артаньян – могучий мохнатый сибиряк с белой грудкой и знаменосным хвостом. Он уже месяца два столовался в соседнем дворе у сердобльной Валюнечки Петровны, потчевавшей любимцев вискасом, но решил навестить родные пенаты. Мяса хватило на всех, даже на крикливую матушку давешнего слётка. Коты расположились кто где, с аппетитом употребляя дань. А на закуску – стихи!

- Господи, сохрани жизнь моему коту.
 Пусть он и дальше пялится в пустоту,
 Любит гонять за пробкой, сшибать герань,
 Будит меня, паршивец, в такую рань!..

Бешено импровизируя, Зигфрид плакал, чувствуя, как слезы стекают по небритым щекам, мочат ворот рубашки. Сквозь полуприкрытые веки он видел, что коты собрались полукругом и пялят на кормильца жёлтые глаза, что всхлипывает и утирает глаза рукавом соседка из другого подъезда, что из окошка высунулся сосед, курит и слушает, подозрительно часто сморкаясь в клетчатый платок. Это был успех.

По возвращении домой, поэт накормил Кардинала, небрежно погладил его, сел за стол и задумался. Чего-то не хватало, что-то не складывалось в привычную успокоительную картинку. Кажется, надо выпить и как следует выпить… Давешняя настойка на меду была зело хороша! А мы рюмочку-то и ам! Благодать! Бла-го-дать…

Когда Зигфрид оторвался от тетрадки, время уже шло к ночи. Чеканные, рубленые строки вставали перед внутренним взором, стоило прикрыть глаза, голова кружилась и пальцы дрожали. Он ощущал себя полностью опустошенным, словно после долгого рабочего дня или изнурительной, жадной ночи любви – ни единого слова на языке, ни единой мысли в седой голове. Только стихи в тетради:

…Томные туманы над Ляппяярви,
 Духи-хийси скопом на камни лезут,
 Заполночь выходит как пламя яркий
 Золотой король из подмышки леса.
 Молодой, высокий, рыжебородый,
 И в глазах озерных не тают льдинки.
 Ищет деву жаркой живой породы,
 Ловит запоздалых и смотрит дико.
 - Ты ли пала в реку прыжком форели,
 Ты ли танцевала у водопада,
 Для тебя ль постель росомахи грели,
 Для тебя ль куражился лось патлатый?
 Для тебя янтарь, жемчуга, гранаты,
 Будем пить, и плакать, и веселиться…

- Что это было, Кардинал? – поинтересовался Зигфрид. – Что со мной,черт побери, приключилось? Что с моими стихами?

Чёрный кот сочувственно посмотрел на хозяина, дернул толстым хвостом и ничего не сказал. 

Поутру, после скромного завтрака поэт расчехлил «Эрику» и медленно-медленно, двумя пальцами напечатал одно за другим все стихотворения последних дней. Есть последняя инстанция – пусть там и разбираются.

Потный, задёрганный Александр Юрьевич не обрадовался нежданному визитёру, скорее наоборот:

- Договорились же! В августе! Один текст. Ни строчкой больше. Милый мой, экономьте рабочее время.

- Товарищ редактор, прочтите мои стихи, пожалуйста, - твердо сказал Зигфрид, интонации его голоса сделались убедительными. 

Демонстративно вздохнув, Александр Юрьевич добыл из футляра очки для чтения, взял папку с листочками, достал один текст наугад, вчитался… И тут Зигфрид увидел, что знакомое, усталое и помятое лицо главного редактора альманаха меняется словно по волшебству, подслеповатые глаза расширяются, губы шевелятся, повторяя строки. Александр Юрьевич прочитал всё, глотнул воды, вытер вспотевший лоб и начал читать по второму разу.

- Зигфрид Феликсович, скажите, умоляю вас, только честно, как на духу – это ваши стихи?

- Да, а чьи же еще? Вы меня двадцать лет знаете, я вам хоть раз приносил чужое? – возмутился Зигфрид.

Задумчиво постучав по столу пальцами, редактор достал смартфон, что-то вбил туда, что-то нажал, внимательно изучил результат. Потом поднял глаза на собеседника. 

- Значит так, дорогой вы наш Зигфрид Феликсович. Я это печатать не буду…

На мгновение поэт выдохнул – все как прежде, ничего не меняется. Но редактор продолжил:

- Ваши стихи слишком хороши для нашего скромного альманаха. Я пошлю их в Петрозаводск, в Питер, в Москву, у меня есть связи, попробуем пробить в «толстяки». Не ожидал, честно скажу, дорогой Зигфрид Феликсович, не думал, что у вас в закромах скрыты сокровища. Располагайтесь, садитесь, хотите кофе или чаю? Анюта!

Симпатичная улыбчивая Анюта проворно внесла подносик с пакетным чаем в граненых стаканах и подсохшими пряниками. Редактор взялся потчевать гостя, выражая восторг непонятными, хитро выкрученными словами:

- Как изящно вы играете с анжамбеманом, дорогой мой! Тексты полны аллитераций и ассонансов, но звучат живо, естественно. Чувствуется, что вам тесновато в границах классической силлабо-тоники, может попробуете верлибры – с вашей плотной сюжетностью и богатейшей фантазией, вы должны создавать интереснейший сторителлинг. Очень, очень рекомендую! Поразительно, каких высот вы внезапно достигли. Я слышал о пробуждении гениальности в зрелом возрасте, но ни разу не видел феномен своими глазами. Поздравляю от всего сердца! Золотой король из подмышки леса – великолепно! Просто великолепно!

- Простите, товарищ редактор, я сейчас ничего печатать не буду, - твердо произнес Зигфрид. – Мне важно было показать вам стихи и услышать ваше ценное мнение. Спасибо, что высказались, мне пора. 

- Эй, куда вы? Оставьте тексты! Не вздумайте ничего править! Я обсужу гонорар со спонсором, всё оплатим. Зигфрид Феликсович, вернитесь!

Увы, поэт уже спускался по деревянной лестнице, цепляясь за перила. Его одолевали разнообразные мысли. Если новые, чуждые тексты прекрасны, если они нравятся даже котам, получается он всю жизнь писал что? Правильно, именно это. И не слушали его, не печатали, не воспринимали всерьез именно потому, что он был бездарью? Или нет? Может нечто необычайное заколдовало его новые стихи, наделило магической привлекательностью строчки? А старые тексты, родные, уютные и привычные, как старые башмаки, по-прежнему непоняты и гениальны?

Я верный сын твой, дорогая Сердоболь.
 Люблю тебя, как шубу любит моль.
 Любовь к Карелии моё перо ведёт,
 Душа ромашками от вдохновения цветет,
 Кусты сирени расцветают в мае
 И лучше мест я до сих пор не знаю!

Ну ведь здорово же? От души? Искренне? Без выкрутасов? Кочегар Гриша как-то хвалил эти стихи, только просил обязательно потом приписать про паровозы и рыбозавод. И Ванечке нравилось запивать пивом стихи друга. И однокласснице чуточку… «Бывают трагедии, которые люди постигают чувством, но не могут охватить разумом». И причина произошедшего кажется ясна. Да гори оно всё огнём, не нужна мне чужая слава!

Первым делом, вернувшись домой, Зигфрид вылил в горшок с китайской розой редкостный золотистый напиток, пахнущий мёдом и ложью, а бутылку выставил на помойку – красивая, пригодится. Затем медленно, сладострастно, одно за другим сжёг на плитке распечатки стихотворений, рубленые чеканные строки, туманы шхер и хихиканье детей Хийси. Не хочу чужое, хочу своё, родное, посконное, из нутра истекающее! Чтобы мэтр Александр мог гордиться мной, своим истинным потомком, а не мороком из бутылки. Потерплю немного, переломаюсь и всё пройдёт.

От греха подальше Зигфрид снёс к соседке «Эрику» и все ручки – чтобы ничего пишущего в доме не оставалось. И пошёл занимать себя разумными, полезными в хозяйстве делами, кои давненько откладывал. К утренним обливаниям добавил простенькую зарядку, приседал и махал руками на потеху коту. Укрепил полочки в ванной, ввинтил новую лампочку в туалете, сделал из старого одеяла новенькую лежаночку для Кардинала. Протер пыль в серванте со старинной посудой и даже ничего не разбил, протер все книжки, нашел три тысячи новых рублей, пятьдесят тысяч старых и фотографию, где им с Бэллочкой было по тринадцать лет. Оба загорелые и счастливые, у нее исцарапанные коленки, у него фингал – дрался. Если б не глупая ссора в десятом классе, жизнь могла бы повернуться совсем иначе… Ни строчки, Зигфрид, ни строчки, покуда не перехочется!

В положенный час он всё так же выносил котам законную трапезу, делил между ними положенные куски. Ему чудилось, что хвостатые пансионеры, заглотив свою долю пищи, выжидательно посматривают на него, ожидая десерта. Но Зигфрид держался – пусть выйдет из крови золотой мёд, отпустит душу. А там посмотрим…

День тянулся за днём – неспешные летние радости, звонок от дочери на городской телефон, новенькие котята, которых привела во двор гордая Миледи, первая земляника, первые подберезовики, розовые закаты, колышущиеся как ленты майского древа… Александр Юрьевич трижды звонил и дважды являлся лично, но Зигфрид прятался от него, словно нашкодивший школьник. И когда Бэллочка постучала в дверь, он тоже не открыл, решив, что редактор снова пришёл уговаривать – отстаньте от меня все, не буду связываться с журналами!

Она оставила на двери пакетик – барбариски, леденец-карандаш, маленькая финская шоколадка в хрустящей фольге. И записка – милый, твои стихи оставили неизгладимое впечатление. Хотелось бы еще раз услышать их, ненадолго вернуться в наше безмятежное детство. Порадуй меня, прошу – с годами в жизни всё меньше радостей.

От бумаги пахло ванилью и жжёным сахаром, почерк у Бэллы остался тот же, изящный и с завитушками. Сладкая радость подступила к горлу, слова переполнили рот и потребность сочинять сделалась невыносимой. Повинуясь бешеному желанию, Зигфрид обшарил все ящики и полки – ни единой ручки, ни карандаша, ни мелка, ни даже черничного сока, в который за неимением чернил можно макать перо. Но есть обгрызенный и ветхий карандаш, которым Дюма-предок расписывался в гостиничной книге. И рыхлая, многажды подклеенная тетрадка на 96 советских страниц, в которой каллиграфическим чётким почерком были записаны оригиналы распечатанных и сожжённых стихов. Чистых листков оставалось штук пять…

Зигфрид подвинул к столу кресло, включил зеленую лампу – ему нравилось сочинять при свете. Кот немедля улегся на спинке кресла, приятно щекоча шею. Из последних сил, сдерживаясь, поэт медленно заточил карандаш – тускловат, но оставляет след на бумаге. Какими бы ни вышли стихи – они окажутся его собственными стихами, посвященными той, для кого стоит писать всю жизнь. 

 …Была ли Бэлла в белом на балу?