«И дрыхнут, и отходят со сна»: лаборатория абсурда Джонн Мора

Опыт медленного чтения романа «Привет сновидцам!»

Введение: сновидение как профессия

Представьте себе офис, в котором сотрудники спят почти всё рабочее время. Не делают вид, не клюют носом над отчётами, а по-настоящему — с развалом в креслах, закинутыми ногами на пуфики и лёгким похрапыванием. Начальник не просто не запрещает, а сам подаёт пример. А когда кто-то из случайных визитёров возмущается, ему объясняют: «Мы работаем, просто вы не понимаете этой работы».

Такова стартовая ситуация романа Джонн Мора «Привет сновидцам!» — книги, которая с первой страницы заявляет о своей несерьёзности, но при этом умудряется ставить совершенно серьёзные вопросы. О природе таланта. О цене нестандартного мышления в мире, где любые отклонения давно записаны в ересь. О том, как отличить настоящую работу от симуляции и можно ли на самом деле «просмотреть» будущее, если ты всего лишь усталый менеджер с глазами-хамелеонами.

Перед нами редкий зверь: юмористическая фантастика, которая не боится быть странной. Не маскирует свои причуды под мейнстрим, а выставляет их напоказ — с гордостью, похожей на дедовскую самоиронию. Автор словно говорит читателю: «Мир абсурден, мои герои нелепы, язык изломан — но попробуй оторваться». И действительно, оторваться трудно. Не потому, что сюжет закручен с детективной лихостью (нет, он скорее напоминает маршрут пьяного ёжика), а потому, что в этом безумии есть своя пугающая логика. И свой горький привкус, о котором рассказчик предупреждает в самом начале: «будто вы случайно проглотили навозного жука».

Сон как оружие: жанровый гибрид и его границы

Между абсурдом и бюрократией

Формально «Привет сновидцам!» — фантастический детектив с элементами юмора. На деле же жанр здесь служит не столько каркасом, сколько трамплином для прыжка в совершенно автономную художественную вселенную. Детективная интрига (кто и зачем организовал перевод почти девяноста миллионов кредитов через терминал оплаты?) существует, но она откровенно вторична. Гораздо важнее то, как именно герои к ней приходят — через сны, через абсурдные пляжные игры, через случайную встречу с ведьмой на площади.

Мор наследует традиции, которую в англоязычной литературе принято называть «абсурдистской фантастикой», а в русскоязычной — скорее «иронической прозой». На ум приходят параллели с ранним Пелевиным (те же нелепые названия организаций, та же игра с реальностью и сном), с «Автостопом по галактике» Дугласа Адамса (бюрократия, возведённая в космический масштаб) и даже с некоторыми вещами братьев Стругацких, когда те позволяли себе чудить, например, в «Понедельнике начинается в субботу». Но у Мора есть своё лицо — и оно, как ни странно, старое, морщинистое, с пальцем, засунутым в нос.

Сюжет как коллективный сон

Повествование строится вокруг отдела ООЭЭББКК — аббревиатуры, которая расшифровывается как «Особый отдел эксклюзивной экономической безопасности банковского консорциума „Колосс“». Уже в этом названии заложена программа: бюрократия становится не просто фоном, а полноценным двигателем абсурда. Сотрудники отдела — «сновидцы», люди с паранормальными способностями, которые во сне видят будущие финансовые преступления и неблагоприятные вероятности. Каждый работает по-своему: начальник (он же рассказчик) видит «скучные фильмы без названия», Фея «растекается по древу снов и возможностей», Дед «собирается мимуяры написать», Пухлик играет в логические квесты.

Сюжетная линия, если её выпрямить, проста: на планете «Истинная» готовятся ежегодные игры, отдел отправляют сопровождать племянника президента банка, случается теракт (или инсценировка?), пойманный стариком-уборщиком с револьвером, после чего начинается расследование, в ходе которого выясняется, что за всем стоит «Ведьма» — гадалка, видящая только плохое, и старый банкир, оставивший завещание в виде бесплатной доставки «немецкой кашки». Но это — лишь верхний слой. Под ним — десятки вставных новелл, притч, стихов, служебных записок и диалогов, которые живут своей жизнью, часто более яркой, чем «главное» действие.

Это композиционное решение — рисковое. Автор словно проверяет читателя на прочность: «Ты ещё здесь? А теперь послушай историю про тараканов. А теперь — былину про „Мастера БЗРД“. А теперь — стихи про „кирпичи печные“». И парадокс в том, что именно эти отступления, на первый взгляд хаотичные, создают то самое «ощущение сна», которое автор пытается передать. Читатель, как и сновидец, постоянно теряет нить, перескакивает с одного на другое, просыпается внутри сна. Грань между основной фабулой и вставными эпизодами стирается намеренно. И в этом — один из главных художественных ходов романа.

Пространство абсурда: проблемы, которые не решить, но можно обнюхать

Кто здесь нормальный?

Центральная проблема «Привет сновидцам!» сформулирована, как ни странно, не в тексте, а в подтексте: как жить, если твоя «ненормальность» — единственный способ быть полезным? Герои отдела — мутанты по меркам мира, где Межзвёздная Инквизиция тысячелетиями искореняла любые паранормальные проявления. Они скрывают свои способности (рассказчик носит затемнённые очки, чтобы не выдать цвет глаз), работают в полуподпольном режиме и знают, что в случае разоблачения их могут «тихо усыпить и разобрать на биоплазму». Ирония в том, что банк, который их нанял, тоже действует нелегально — обходя запреты Инквизиции ради экономической выгоды.

Но это — внешний конфликт. Внутренний куда интереснее. Все члены отдела, кроме разве что Дамы, находятся в состоянии перманентного экзистенциального кризиса. Их «дары» — не суперспособности из комиксов, а скорее проклятия, которые позволяют видеть будущее, но не менять его напрямую. Они могут только «наблюдать, анализировать и писать докладные». По сути, они — бюрократы от ясновидения. И это порождает главный вопрос: можно ли считать работой то, что ты делаешь во сне? И где грань между профессиональным мониторингом вероятностей и простым желанием поспать подольше, прикрываясь служебной необходимостью?

Рассказчик честно признаётся, что большую часть времени он «проводит в дремотном состоянии», а его подчинённые «вяло дрейфуют по офисному бермудскому треугольнику». Но когда случается реальная угроза (теракт на пляже, взлом терминала), они действуют быстро, чётко и даже жестоко. Дед выхватывает кинжал из трости. Фея скручивает журналиста в бараний рог. Пухлик оказывается автором спланированной операции. Их сонная вялость — маскировка, за которой скрывается профессионализм, отточенный годами работы в условиях, когда ошибка стоит жизни.

Социальная сатира: бюрократия как космос

Второй пласт проблематики — сатира на бюрократию, корпоративную культуру и религиозный фундаментализм. Мор создаёт мир, где Инквизиция, хоть и ослабила хватку, продолжает определять границы допустимого. Названия планет («Истинная», «Вера»), бесконечные сокращения (ВСИВЭ, УГПКАП, ААП), обязательные праздники в честь Великого Инквизитора — всё это пародирует не столько религию, сколько её бюрократическое выхолащивание. Инквизиторы здесь — не фанатики с факелами, а скорее менеджеры среднего звена с имплантированными в лоб крестами.

Особенно удалась сцена с «Судом Трёх Невинных» и приговором к «ежемесячным высечениям Преторианской лозой». Здесь пародируется не только юридический язык, но и сама идея «богоугодного наказания» — с таким же успехом можно было бы приговорить к административному штрафу. Абсурд доведён до логического предела, когда «АДский голос» (андроидный диктор) зачитывает новости о межпланетном мошенничестве в том же тоне, что и обновление мобильного приложения «Твоя Истинная Библия».

Но самая острая сатира направлена не на религию, а на экономику. Банк «Коллос» (гибрид «колоса» и «колосса») — это машина по переработке удобрений в деньги. «ДКЗФ» (добровольный корпус законопослушных фермеров) — вооружённое ополчение, которое пахнет оружейной смазкой и готово стрелять в кого угодно. А афера с «немецкой кашкой» оказывается… благотворительной акцией. Преступление без жертв. Мошенничество без корысти. Это уже не сатира, а почти философский парадокс: что есть преступление, если оно никому не причинило вреда?

Зелёные глаза и навозные идиомы: кто здесь говорит и зачем

Рассказчик: надёжный ненадёжный

Повествование ведётся от первого лица, и это, пожалуй, главный художественный приём романа. Рассказчик — начальник отдела, человек без имени (в тексте он ни разу не называется), с глазами, меняющими цвет в зависимости от настроения, и с привычкой носить тёмные очки. Он — классический образец «ненадёжного рассказчика» (unreliable narrator), но не в том смысле, что он лжёт, а в том, что он сам не всегда понимает, что видит. Его сны сбивчивы, его воспоминания перемешаны, его комментарии к событиям полны сарказма и самоиронии.

Он постоянно шутит про себя и про других, но эти шутки — защитный механизм. Когда он говорит: «Я единственный человек в команде по-настоящему обладающий чувством юмора», мы понимаем, что это неправда (Фея и Пухлик тоже не лишены юмора, просто разного). Но нам важно, что он так думает. Это его способ держать дистанцию, не сближаться, не раскрываться. Даже читателю он не говорит, откуда родом, хотя намёки рассыпаны щедро: «В местах, откуда я родом, подавляющее большинство людей разносторонних, умных, интересных и весёлых». И ещё — о глазах, меняющих цвет. И о том, что «Межзвёздная Инквизиция» считала таких, как он, колдунами.

Рассказчик — эмигрант. Человек без корней на «Истинной», вынужденный скрывать свою природу. И это придаёт его голосу дополнительную интонацию: тоску по родине, где «гораздо веселее жить», и вынужденную адаптацию к местной «черствости». Он идеальный проводник по миру абсурда, потому что сам находится между мирами.

Система персонажей: четыре галлюцинации и одна училка

Герои «Привет сновидцам!» — это классические архетипы, пропущенные через мясорубку абсурда. Дед — «Мудрый старец», только мудрость его выражается в нарочито нелепых поговорках («То карлик смог, то страус обожрался»). Фея — «Таинственная девушка», только её тайна так и остаётся нераскрытой, а её стихи — это смесь детской считалки и ритуального заклинания. Пухлик — «Вундеркинд», но его гениальность проявляется в умении прятать вероятности, а не решать математические задачи. Дама — «Строгая наставница», единственная, кто пытается сохранить логику и грамматику, и от этого выглядит ещё более нелепой в этом хаосе.

Интересно, что автор почти не даёт им внутренних монологов. Мы видим их только глазами рассказчика, слышим их голоса в диалогах, наблюдаем их жесты. Но этого достаточно, чтобы каждый стал живым. Взять хотя бы Фею: её появление в книге — сцена на празднике, где рассказчик принимает её за потерявшуюся девочку, а она чуть не придушивает его. Эта сцена мгновенно создаёт образ: маленькая, злая, неожиданно сильная, с «абсолютно абстрактным мышлением». И потом она остаётся такой на протяжении всей книги — загадочной, непредсказуемой, иногда пугающей. Когда в конце она скручивает журналиста и связывает его своими шнурками, мы не удивляемся. Мы уже знаем, на что она способна.

Дед — другая крайность. Он кажется беспомощным стариком, который «ковыряется в носу» и «растирает поясницу». Но в критический момент он выхватывает из трости кинжал и одним ударом убивает крысо-собаку-киборга. А потом философски замечает: «Красный острый перец я, или патефонный палец смердящий?» Этот контраст между внешним и внутренним — один из главных источников комического в книге. И одновременно — один из ключей к пониманию авторского замысла: внешность обманчива, способности скрыты, каждый из сновидцев носит маску, за которой прячет свой дар.

Лабиринт вставных историй: как скоморох правит бал

Отступления как способ дыхания

Композиция «Привет сновидцам!» — это, пожалуй, самая спорная, но и самая интересная часть романа. Книгу нельзя назвать линейной. Она состоит из основного сюжета (работа отдела, теракт, расследование) и множества вставных элементов: притч, стихов, легенд, былей, анекдотов. Эти отступления занимают чуть ли не половину текста. И они не всегда органично вплетены в ткань повествования. Иногда кажется, что автор просто вспомнил забавную историю и решил её вставить, не слишком заботясь о переходе.

Но именно в этой «небрежности» кроется метод. Книга моделирует структуру сна, в котором логические связки разорваны, а ассоциативные — гипертрофированы. Вот герои обсуждают террористов, и вдруг Фея декламирует: «Там всё в белом, но нечисто, / Там смеются не смешно». Вот Дед начинает рассказывать «Былину-притчу» про Рабочих и Мастера БЗРД — и этот рассказ занимает несколько страниц, не имея прямого отношения к сюжету, но проясняя что-то важное в мировоззрении персонажа. Вот Пухлик выдаёт историю про тараканов, которые стали «информационными» и теперь живут в головах у людей. Это не просто юмор. Это метафора сознания, которое кишит чужими голосами, «информационным мусором», как называет его рассказчик.

Самые сильные вставные эпизоды те, что создают эффект «вложенной реальности». История про «Земляничную пиццу» (притча от Дамы) — это мини-хоррор о том, как неграмотный фермер заключил договор с дьяволом, а его душа превратилась в пиццу, съев которую, ты автоматически продлеваешь контракт. Эта страшилка не связана с основным сюжетом (хотя пицца потом материализуется у рассказчика), но она задаёт тон: в этом мире всё может быть не тем, чем кажется, и любая еда, любой предмет может нести в себе проклятие. И конечно, она подготавливает появление «Зелёной лампы» — артефакта, который тоже имеет двойную природу.

Хронотоп: здесь и всегда

Пространство и время в романе — отдельная тема. Действие происходит на планете «Истинная», но мы почти ничего не знаем о её географии, кроме банка, площади и пляжа. Пространство сужено до предела, почти камерно. Это не космическая опера, а офисная драма с выездами на природу. Телепорты позволяют мгновенно перемещаться между континентами, но это не расширяет мир, а, наоборот, подчёркивает его условность. Герои могут за десять секунд оказаться в «Приморе», но сам город остаётся декорацией — набором беседок, палаток и «нездоровых конструкций».

Время тоже ведёт себя странно. Есть «абсолютные годовые циклы» (АГЦ), есть отсылки к прошлому на 300-350 АГЦ назад, но хронология событий внутри книги размыта. Мы не знаем, сколько времени проходит между главами. «Утро понедельника», «следующим утром», «через пару часов» — эти маркеры не создают ощущения непрерывности. Напротив, они подчёркивают, что время в мире сновидцев течёт иначе. Оно не линейно, а циклично, как смена сна и бодрствования. Герои спят, просыпаются, снова спят — и трудно сказать, где сон кончается, а работа начинается.

Этот композиционный приём — отказ от чёткой хронологии в пользу циклической структуры — делает книгу одновременно утомительной (если ждёшь динамики) и гипнотической (если готов плыть по течению). Мор не пытается угодить всем. Он выбирает своих читателей — тех, кто готов принять его ритм.

Язык как карнавал: стилистический разбор

Слова, которые ломают зубы

Главное оружие Джонн Мора — язык. И это одновременно его сильнейшая и слабейшая сторона. Автор явно получает удовольствие от игры с лексикой, от столкновения стилей, от создания неологизмов и искажения устойчивых выражений. Его рассказчик говорит: «Дед — действующий полевой философ, мастер свободной трактовки всевозможных пословиц, поговорок и афоризмов». Но это характеристика не только Деда, но и самого автора.

Возьмём, к примеру, аббревиатуры. ООЭЭББКК, УГПКАП, ВСИВЭ, ТЦО, АГЦ — этот алфавитный суп мог бы утопить любой текст, но у Мора он работает на создание атмосферы. Аббревиатуры здесь — не просто сокращения, а ритуал. Они подчёркивают бюрократическую природу мира, где всё должно быть зашифровано, классифицировано, упаковано в непроизносимую формулу. Рассказчик сам иронизирует над этим: «Согласен, звучит бредово. Больше похоже на попытку пообщаться с клиническим идиотом, который к тому же страдает заиканием».

Но самое интересное происходит с фразеологизмами. Дед (и вслед за ним другие персонажи) постоянно «улучшает» народную мудрость: «От Судьбы да от Пердьбы не сбежишь» (вместо «от сумы да от тюрьмы»), «Не всякому скоту масли лица» (вместо «не всё коту масленица»), «Блудливой корове Рок быков не дал» (вместо «бодливой корове Бог рогов не даёт»). Эти искажения не случайны. Они создают эффект «сдвинутой реальности», в которой даже пословицы, эти хранилища коллективной мудрости, подверглись мутации. Мир настолько абсурден, что старые истины здесь не работают — их нужно перекраивать на ходу.

Метафоры и сравнения: от навозного жука до патефонного пальца

Мор не скупится на тропы. Его сравнения часто шокируют своей неожиданностью и неаппетитностью. «Привкус… будто вы случайно проглотили навозного жука». «Выглядит как бывший спортсмен». «Смеётся, как дельфин». «Глаза как луч маяка». Но есть и более изощрённые образы. Например, сцена, где рассказчик описывает, как его «выбросило из сновидения» после встречи с ведьмой, которая посмотрела ему «прямо в левый глаз». Или метафора сна как рыбы, которую нужно выудить из-подо льда, не спугнув «гусями с тараканами» (неосторожными мыслями).

Сквозной образный ряд связан со сном и смертью. «Усыпить и разобрать на биоплазму» — эвфемизм для казни. «Юдоль печали» — постоянная характеристика рабочей атмосферы. Но при этом сон — единственное место, где герои могут быть собой. В реальности они носят маски, скрывают глаза, приглушают эмоции. Во сне — они работают. Сон становится не бегством от реальности, а её альтернативной версией, более честной и продуктивной.

Стихи Феи: тест на прочность

Отдельного разговора заслуживают стихотворные вставки Феи. Они нарочито нелепы, ритмически сбивчивы, семантически тёмны. «Печальны кирпичи печные, / Как оводы мрачны речные» — что это? Бред? Пародия на символизм? Или зашифрованное послание? Автор не даёт ответа. Фея сама комментирует свои стихи («Это первые два куплета древней песни, времён 21 с половиной этической войны… в аллегорической форме повествующей о нелёгкой женской доле работниц прифронтовой посевной полосы»), но этот комментарий ещё больше запутывает. Мы не знаем, верить ей или она просто издевается.

Стихи Феи — это, возможно, самая смелая часть романа. Автор сознательно идёт на риск, включая в текст поэзию, которая заведомо не понравится большинству читателей. Но в этом есть свой вызов: «Пойми, что я имею в виду, или не пойми — мне всё равно. Это моя игра». И если читатель принимает правила, стихи начинают звучать иначе — как музыка, не требующая перевода. Как сон, который не надо интерпретировать, достаточно пережить.

Свет и тень: эстетика гротеска и её границы

Пафос: смех сквозь ужас

Доминирующий тон «Привет сновидцам!» — это гротескный юмор, но с постоянными вкраплениями тревоги. Читатель смеётся над поговорками Деда, над абсурдными названиями, над тем, как Пухлик пытается казаться гением. Но в то же время он помнит, что мир книги — это мир, где «за гадание на картах могли отрубить кисти», где до сих пор действуют лагеря на астероидах (ТАЛ «Мозоль»), где инквизиторы носят в головах капсулы с ядом. Юмор здесь — не уход от страшного, а единственный способ о нём говорить.

Особенно показателен эпизод с терактом. Клоуны-террористы с бластерами, крысо-собака-киборг, старик с револьвером — всё это настолько абсурдно, что убийства (а их два) почти не воспринимаются как трагедия. Мы даже не узнаём имён убитых. Но потом, когда всё заканчивается, рассказчик замечает: «Лица у космических террористов были довольные, будто они безлимитную кредитную карточку без пароля нашли». И эта фраза, сказанная вскользь, оказывается страшнее любого описания насилия. Убийцы счастливы. В мире, где убийство стало развлечением, юмор — последняя защита здравомыслящего человека.

Эстетический идеал: нормальность как приз

А что же автор утверждает? Есть ли в этом хаосе положительный герой или положительная программа? Если судить по тексту, то нет. Рассказчик — не герой, а скорее хроникёр. Фея — тёмная лошадка. Дед — почти антигерой. Единственный персонаж, который сохраняет моральную чистоту, это Дама — училка, которая «имела наивысшее гуманитарное образование и огромный опыт мучения всякими глаголами». Но она же и самая негибкая, наименее приспособленная к абсурдной реальности. Её строгость и правильность — это тоже маска, за которой скрывается неспособность понять мир, где всё пошло не по правилам.

Может быть, автор и не предлагает идеала. Он только показывает мир, где нормальность недостижима, а выживание требует постоянной игры. Сновидцы — не супергерои, а люди, которые научились использовать свою «ненормальность» во благо (или хотя бы без вреда). Они не исправляют мир, они в нём работают. И это, возможно, единственный доступный им способ сохранить себя.

Послесловие: зачем нам эта книга

«Привет сновидцам!» — книга, которую легко не заметить. У неё нет громкого названия, нет рекламной кампании, нет даже чёткого жанра. Она напоминает самодельный сборник, который автор распечатал на принтере и раздал друзьям. Но в этой самодельности есть своя правда. Это не фабричный продукт, не формульный детектив и не слащавое фэнтези. Это голос человека, который устал от серьёзности и решил написать книгу, где можно всё — менять правила на ходу, прерывать сюжет ради анекдота, вставлять стихи, которые никто не поймёт.

Кому же стоит читать «Привет сновидцам!»? Во-первых, тем, кто любит абсурд во всех его проявлениях — от Кафки до современных стендап-комиков. Во-вторых, тем, кто работает в офисе и узнаёт в описании отдела ООЭЭББКК свою собственную «юдоль печали». В-третьих, тем, кто не боится экспериментов с языком и готов простить автору излишнюю многословность ради редких, но настоящих ударов — когда вдруг, посреди всей этой беготни с тараканами и навозными шутками, появляется фраза, от которой становится грустно. Например: «В том месте, где я вырос, гораздо веселее жить. Да и люди умнее и в каком-то смысле душевнее». Или: «Проснулся я в лёгком хорошем настроении. Как обычно у меня ничего не болело».

Это книга о том, что домой не вернуться. О том, что способности не делают тебя счастливым. О том, что самая важная работа — та, которую никто не видит. И о том, что даже в мире, где всё сокращено до аббревиатур, где инквизиция имплантирует кресты в лбы, а банкиры оставляют завещания в виде бесплатной кашки, есть место для зелёной лампы — древнего артефакта, который позволяет увидеть прошлое. Не будущее, которое всё равно не изменить, а прошлое, которое можно хотя бы понять.

В финале рассказчик просыпается, идёт на кухню, и дочь говорит ему: «Папа, у тебя глаза опять цвет поменяли, сегодня они зелёные». Он улыбается и целует её: «Ах, ты моя феечка! Всё-то замечаешь». Это, наверное, и есть тот самый эстетический идеал, который Мор так долго прятал за горами абсурда. Человек, который может проснуться, несмотря на все кошмары. И который всё ещё способен улыбнуться дочери. И даже неважно, какого цвета у него сегодня глаза — зелёные, серые или в крапинку. Главное, что он проснулся. И готов снова погрузиться в сон.

А мы? Мы готовы читать дальше? Книга заканчивается многоточием и припиской P.S. — словно автор не уверен, что история закончена. Может быть, так и есть. Может быть, «Привет сновидцам!» — это только первая глава бесконечного сна, который мы смотрим вместе с рассказчиком. И в этом сне всё возможно — даже то, что навозный жук окажется шоколадной конфетой. Не проверяйте. Просто спите дальше.