Лисичка. Сырный день

Сырный день

Из серии рассказов «Тропки в Поле».

Идея сделать сыр пришла мне в голову в понедельник, а уже во вторник вся Нора знала об этом. Хорёк немедленно вызвался помогать и теперь крутился под ногами, издавая нетерпеливое «дук-дук-дук». Барсук зачитал рецепт вслух — медленно, с расстановкой, как военную инструкцию. Я знала этот тон: он всегда так читал, когда сам волновался, но не хотел это показывать. Кот, услышав про «восемь-десять часов ожидания», одобрительно прикрыл глаза. Это был его темп.

— Нагреваем молоко до восьмидесяти градусов, — объявил Барсук.

— Восемьдесят! — повторил Хорёк и убежал. Через минуту он вернулся, волоча за собой большой кузнечный термометр, явно позаимствованный у Кузнеца-Великана во время одной из экскурсий в мир Красной Луны. Термометр был размером с самого Хорька и показывал температуру в диапазоне «ковка стали» — «извержение вулкана». Восемьдесят градусов на нём были крошечной, едва заметной точкой.

— Подойдёт, — сказал Барсук и опустил термометр в кастрюлю.

Молоко медленно нагревалось. Я помешивала его деревянной ложкой и смотрела, как по поверхности расходятся маленькие волны. В Норе запахло теплом и сливками. Хорёк стоял на задних лапах, держась за край стола, и не отрывал глаз от термометра, словно пытался загипнотизировать стрелку. Кот, лежавший в кресле, не открывая глаз, заметил: «Стрелка дрожит. Это хороший знак». И никто не спросил, откуда он знает.

Когда температура наконец достигла нужной отметки, я выдохнула. Барсук кивнул и продолжил читать рецепт. Хорёк перестал дышать.

— А сычужный фермент — это что? — шёпотом спросил он.

— Это то, что заставит молоко стать сыром, — объяснила я. — Капля. Всего одна.

— Одна капля! — восторженно тявкнул Хорёк. — И всё?

— И всё.

Я аккуратно, почти затаив дыхание, добавила фермент в кастрюлю. Молоко даже не шелохнулось. Хорёк, ожидавший немедленного чуда, разочарованно выдохнул. Кот, не открывая глаз, прокомментировал: «Магия работает медленно. Иначе это была бы не магия, а фокус».

В этот момент в распахнутое окно влетела Совка-Сплюшка. Она села на край кастрюли, наклонила голову и строго спросила:

— Я слышала, вы делаете домашний сыр. Это сыр, который делают только дома, или его делают из домашних? Я должна уточнить для карточки.

Мы все замерли. Барсук медленно повернул голову к окну, потом обратно.

— Домашний — значит, сделанный дома. Не из домашних. Из молока.

Совка кивнула, сделала пометку в своей голове и исчезла так же внезапно, как появилась. Барсук накрыл кастрюлю крышкой.

— Теперь ждать, — сказал он. — Восемь часов. До вечера.

— Восемь часов! — Хорёк сел на пол. — А что делать?

— Ждать, — повторил Барсук. — Это часть процесса.

Хорёк посмотрел на кастрюлю, потом на Барсука, потом на меня. Было видно, что слово «ждать» не входит в его активный словарь. Он продержался ровно полчаса. Затем подошёл к кастрюле, понюхал воздух и спросил: «А если я просто посмотрю?»

— Смотри, — разрешила я.

— А если я просто приподниму крышку? Только краешек.

— Нет.

Хорёк вздохнул. Прошло ещё полчаса. Он начал рыть. Не потому что было нужно. А потому что ожидание требовало выхода. Он прорыл маленькую ямку у порога, потом ещё одну у очага, потом соединил их подземным ходом. Барсук наблюдал за этим с молчаливым терпением. Кот, не открывая глаз, заметил: «Хорёк роет, потому что время не роет. Кто-то должен компенсировать».

К вечеру Нора была перекопана в трёх местах, а Хорёк — измотан и счастлив. А кастрюля всё стояла. И когда я наконец сняла крышку, молоко исчезло. Вместо него в кастрюле лежал плотный, белый, чуть подрагивающий сгусток. Хорёк заглянул внутрь и замолчал. Это было редкое зрелище — молчащий Хорёк. Он просто смотрел, как будто стал свидетелем чуда. И, возможно, так оно и было.

Дальше началось самое интересное. Барсук застелил дуршлаг марлей, и мы аккуратно переложили туда сгусток. Сыворотка начала капать — медленно, ритмично, как метроном. Подвесили узел на крюк над большой миской.

— Теперь — пресс, — сказал Барсук. — На несколько часов.

— Пресс? — переспросил Хорёк. — Я могу нажать!

— Нет, — хором сказали мы с Барсуком.

Пресс был водружён на сырную массу. Хорёк, обиженный, что ему не доверили нажимать, ушёл в угол и начал рыть новую яму — на этот раз, как он объяснил, «для сбора сыворотки, если вдруг убежит». К вечеру сыр был готов. Я сняла пресс, развернула марлю и увидела его — круглый, плотный, чуть влажный. Посолила. Добавила прованские травы — те самые, что росли у нас на подоконнике. Разрезала на всех.

Хорёк проглотил свой кусок за секунду и немедленно попросил добавки. Барсук жевал медленно, закрыв глаза. Кот, который до этого делал вид, что сыр его не интересует, спрыгнул с кресла, подошёл и сел рядом. Я положила перед ним кусочек.

— Это была твоя идея, — сказал он, не глядя на меня. — Я просто проверяю.

— Конечно, — улыбнулась я.

Он съел сыр. И ничего не сказал. Но кончик его хвоста чуть дрогнул. И, если вы знаете кошачий язык, вы понимаете, что это значит. Сыр удался. Вечером в Норе пахло травами, молоком и теплом. За окном стрекотали сверчки. А в миске, под крюком, всё ещё капала сыворотка. Хорёк, утомлённый днём и сыром, спал прямо в своей яме. Барсук записывал что-то в журнал. Я смотрела на головку сыра и думала о том, что восьмой хвост, кажется, скоро пополнится новой функцией. Но это уже совсем другая история.


Лисичка