О гранях

Что-то у меня флэшмобы давно свелись к выкладке свежих прод... Эх...

Сунулся в простыню флэшмобов, решил выбрать. С интересом обнаружил, что у меня нет ни единой сцены с поцелуями. Да с "гранями" скучновато. То есть на "гранях"-то я изредка пишу, но только на "шалость", как выразилась запустившая флэшмоб Марика Вайд, там выходит не слишком похоже.

Ладно. Тоже из впроцессника, но хотя бы не из последней главы.

Неожиданно для себя Танька поднялась из-за стола. Безотчетно, словно во сне, она развернулась и шагнула к двери.

– Ты куда, Танни? – встревоженно спросил Олаф.

Танька недоуменно посмотрела на него, потом обвела глазами комнату.

– Я сейчас... – пробормотала она неуверенно. – Скоро вернусь – подожди, ладно?

И, не дожидаясь ответа, торопливо двинулась к выходу.

К ее досаде, в коридоре не горел ни один светильник. Высоко наверху сквозь узенькую щель пробивался серебристый дневной свет, но до яруса, где находилась обсерватория, его доходило так мало, что Таньке не хватало даже сидовского ночного зрения. Очертания лестницы она еще как-то видела, но ступенек уже не различала.

Покрутив головой, Танька нехотя отступила к двери. Но в комнату все-таки не вернулась. Вместо этого она набрала в грудь воздуха и издала громкую прерывистую трель – раз, другой, третий. Звук долетал до лестницы и тотчас же возвращался эхом, во всех подробностях рисуя сиде широкие каменные ступени, делая видимыми даже щели между плитами.

«Что ж, обошлась и без света. Вот так-то!» – торжествующе подумала Танька и решительно направилась к лестнице.

Она не успела преодолеть и половину пролета, когда внизу громко хлопнула дверь. Мягкий солнечный свет наполнил внутренность башни, разлился по ступеням.

– Танни! – донесся до Танькиных ушей обеспокоенный голос Олафа. – Танни!

На миг Танька замедлила бег. Обернулась. Странное раздражение овладело ею. Этот Олаф – да как он смеет лезть в ее дела!

– Ну сейчас я, сейчас... – буркнула Танька, не особо заботясь о том, чтобы ее услышали. А затем, громко фыркнув, вновь понеслась вверх. Перед глазами у нее по-прежнему стоял Иосиф – его лицо, его руки, его плечи...

Преодолев лестничный пролет, Танька с разбегу вылетела на дощатый настил. Пробежала в полумраке еще несколько шагов. Но до следующей лестницы так и не добралась. Потому что внезапно чуть не налетела на того, о ком грезила наяву и к кому так самозабвенно стремилась. На Иосифа.

Как ни странно, тот так и не добрался до верха башни – остался на промежуточном ярусе. И ни с каким Айланом он не разговаривал, а стоял одиноко в пустом помещении у стены, сгорбившись и уткнувшись лицом в каменную кладку.

Тяжело дыша, Танька остановилась у него за спиной. Дрожащей рукой дотронулась до плеча.

– Иосиф?

Тот вздрогнул, стремительно обернулся.

– Ты, великолепная?..

– Я... – разом потеряв всю решительность, промямлила Танька. – Куда ты пропал?

И неожиданно для себя выболванила: – Я так по тебе скучала! – тотчас же ужаснувшись собственным словам.

Нет, до конца Танька рассудка все-таки не лишилась – но от этого ей было только хуже. Кажется, нечто подобное прежде было с ней лишь один раз в жизни – когда плач совершенно незнакомого, чужого младенца на время лишил ее рассудка и воли. Но то, что происходило с нею сейчас, было гораздо ужаснее того случая – и несравнимо позорнее. «Господи, что я творю? – пробивалась сквозь туманивший Танькино сознание морок беспомощная мысль, отдаваясь гулкими ударами в висках. – И что он теперь обо мне подумает?!» А между тем руки ее, вопреки жалобному лепету рассудка, уже тянулись к Иосифу, ложились ему на плечи...

Иосиф отпрянул от нее, вжался в стену. Проговорил оторопело:

– Скучала? Но...

«О боже... Дай мне сил справиться с собой!» – мысленно взмолилась Танька. Однако наваждение ее так и не отпустило.

– Я тебе не нравлюсь? Совсем? – жарко прошептали ее губы помимо воли.

Иосиф вздрогнул и тут же снова замер. Дыхание у него сбилось, щеки густо покраснели, рот приоткрылся. На миг Таньке почудилось, что она слышит, как громко и учащенно бьется его сердце.

А потом Иосиф вдруг шевельнулся. И первым же делом бережно снял со своих плеч Танькины ладони.

– Почему не нравишься? – чуть запинаясь, пробормотал он. – Очень нравишься – ты даже не представляешь себе как!

Пожалуй, это самый "рискованный" кусок из написанных мной. Но вот "шаловливый" ли? Не уверен. Потому что одержимость, вызванная нечеловеческими поведенческими паттернами, -- это не "пикантно" ну вот совсем. Ну и да, продолжение у этой истории вышло и вовсе грустным.