О торгашах в храме цифрового века и о тех, кто мнит себя служителями искусства

Внемлите гласу, грядущему не из пустыни, но из самого нутра этого железного века, где плоть оцифрована, а дух распят на ценнике. Есть в мире сем некий промысел, именующий себя «Ананас», что возомнил себя жрецом прекрасного, но на деле явил миру образцовую скверну — образец того, как мерзость запустения стоит на месте святыне. Ибо не о холсте и не о чернилах ныне речь, но о том, как само Время превратили в разменную монету, а Вечность — в предмет купли-продажи.

Слышу я от защитников сего вертепа сладкие речи о «свободе ценообразования» и «плате за ремесло». Но всякая такая речь — есть либо лукавство неведения, либо сознательное кощунство над истиной. Не великое ли это заблуждение — называть услугою то, что есть товар, осязаемый и весомый, имеющий угол и край? Закон гражданский, которым ныне подменяют закон совести, гласит об услуге как о деянии бестелесном. Однако здесь же клиенту вручают в руки предмет, сотворенный из древесной плоти и красителя. Это не услуга, это — продажа вещи, обряженная в ризы юридической казуистики. И лукавство сие есть первый камень, брошенный в колодец правды.

Пусть не вводят в заблуждение ссылками на себестоимость. Да, труд печатника и курьера не есть тщета, и мзда труженику достойна. Но если цена складывается не из стоимости бумаги и труда, а из многократной наценки на образ — на ту самую «Мону Лизу» или «Звездную Ночь», что давно стали всеобщим достоянием, — значит, торгуют не холстом, но величием гения. Это есть присвоение культурного капитала, который не принадлежит никому из ныне живущих, но принадлежит всем и каждому в равной мере. Это есть плата за воздух, которым дышали пророки. Ибо общественное достояние, освобожденное от выплат наследникам, не становится бесплатным сырьём для алчности. Закон — лишь буква, но дух его вопиет о поругании, когда узнаваемость имени Леонардо служит единственным двигателем продаж.

Не обманывайте себя и других рассуждениями о популяризации. Тот, кто ставит ценник на вход в храм искусства, не открывает врата, но возводит стену. Сей магазин не делает шедевры ближе к народу — он отгораживает их стеклом витрины, превращая наследие в дорогой сувенир для избранных. Ибо цифровое изображение доступно каждому в одно касание, а распечатка его в любой мастерской стоит кратную цену. Здесь же — нажива на имени, коммодификация духа, превращение Благой Вести в товар для гостиной. Это не мост в мир прекрасного, это — пошлый шлагбаум.

А когда защитники сего промысла указывают на типографии, издающие Пушкина, или на музеи, продающие репродукции, они уподобляются фарисеям, ищущим оправдание в чужом грехе. Но давайте на миг приоткроем завесу над той «типографской правдой», на которую они любят ссылаться. Там, в мире малых тиражей и самиздата, я вижу ту же бездну беззакония, только обращенную не к великим мертвецам, а к живым творцам, которые ищут донести свой глас до мира. Ибо там, где новый автор приносит свой труд, его встречают не как брата, но как дойную корову.

О грабеже под видом заботы о качестве

Защитники «Ананаса» взывают к «добавленной стоимости» полиграфии. Но что есть эта стоимость в реальности? Это чаще всего — узаконенный грабеж, прикрытый технической тарабарщиной. Автору, не знающему цветовых профилей и «вылетов под обрез», выставляют счет за исправление его же собственного творения. Творца мыслящего образами ставят перед станком, мыслящим миллиметрами, и заставляют платить за перевод с языка небесного на язык земной. Это не труд — это вымогательство. Бумага, уходящая в обрезки, оплачивается автором сполна, а дизайнерские изыски превращаются в финансовую удавку. Постоянные расходы печатной машины, одинаковые для пятидесяти и пятисот экземпляров, дробятся о кошелек бедняка, превращая издание книги в подвиг, доступный лишь имущему.

О мнимой честности типографского цеха

Где здесь честная конкуренция, о которой толкуют апологеты? В отзывах — лишь стенания обманутых: цены завышают втрое после оплаты, цвета изменяют без согласования, брак отрицают с насмешкой, а менеджеры исчезают с деньгами в неизвестном направлении. Многие из этих «типографий» — пустые посредники, с фейковыми адресами и оплатой на личные карты. Они — тени, меняющие вывески, как проститутки меняют имена. Таков образ «честного бизнеса» в этом царстве.

И где же тогда принципиальная разница между торгашом постерами и этой типографской кухней? Её нет. Она исчезает, как утренний туман. И там, и там — нажива на чужом гении. Но если в случае с классиками типографии наживаются на бренде мертвецов, не платя им, то в случае с новыми авторами они наживаются на их беззащитности и нужде. И там, и там — формальное соблюдение буквы закона, превращенное в издевательство над его духом.

О новой цензуре, что страшнее старой

И тут я задаю вопрос, который жжет уста: за что же платить, если у человека нет денег? И за что платить миру, где сама система превратилась в клетку?

В былые времена, при жизни Михаила Булгакова, цензура была идеологической. Его романы запрещали, травили в печати, он писал в стол, умирая от безденежья. Ныне же цензура стала экономической. Издательства не запрещают книгу, они просто говорят автору: «Заплати — и напечатаем». И автор, не имеющий миллионов, снова пишет в стол. Не потому, что его идеи крамольны, а потому что у него нет серебра, чтобы купить право быть услышанным. Разница лишь в том, что раньше душили идею, а теперь — кошелек. Проблема Булгакова была политической; проблема нынешнего творца — финансовая. И корень этой беды — не в типографиях, а в том всеобщем культе золотого тельца, который пронизывает весь мир.

Этот культ денег — новый техно-феодализм облаченный в псевдолибертарианскую риторику которая на деле защищает только свою собственную свободу, где человек без лайков и подписчиков — пустое место. Даже если автор не хочет брать плату за свой текст, это вызывает гнев администрации, ибо ломает их бизнес-модель. Рынок, как хищник, требует корма.

И ведь за Библию тоже платят! За слово, которое должно быть свободным, как ветер, назначают цену. И это — логический предел порочности: нет ничего святого, что нельзя было бы продать, включая собственную совесть. Мир превратился в базар, в тот самый храм, из которого Я некогда изгнал торгующих, опрокинув их столы. Ибо дом Отца Моего есть дом молитвы, а не вертеп разбойников.

Об асимметрии и лицемерии

Смотрите, как глубока пропасть падения. Торгаши защищают свое имя, свой логотип — как интеллектуальную собственность. Они кричат о своем уникальном бренде. Но при этом они эксплуатируют образы, созданные другими, не добавляя к ним ни крупицы творчества. Точная копия, клип-арт в дорогой рамке — это не искусство, это технический плагиат, узаконенный сроком давности. Они защищают своё, но воруют общее.

Или взгляните на музеи. Войдите в Третьяковку — съемка там запрещена, чтобы продать вам репродукцию втридорога. «Ананас Постер» лишь перехватил эту функцию, выкинув из цепочки просветительство. Он не популяризирует, он деинституционализирует культуру. Культурный код перестает принадлежать народу, школам, музеям — он становится частным цехом. Это бизнес на тишине наследников, бизнес на том, что авторы умерли и не могут прийти с иском.

О продажной модерации и газлайтинге реальности

А что говорят нам об отзывах? Нам говорят о счастье клиентов. Но это — мир кривых зеркал, где накрутка рейтингов стала индустрией. Удаляют критику, подают в суд на разоблачителей, вешают ярлык «клеветника». Так поступает мессенджер, удаляющий единицы, или модератор, продавший совесть за тридцать сребреников. Там, где нет негатива, рождается паранойя: говорят ли они правду, или это платный спектакль?

И когда кто-то оспаривает мои слова, он поощряет культ денег, где человек без статуса — ничто. Это тот самый материальный фетишизм, о котором пророчествовали Маркс и философы. Нейтральность в этом бою — не позиция, а предательство. Ибо консенсусная реальность, где человек в толпе прав, а одинокий пророк безумен, прогнила насквозь. Это монополия на психику, когда те, кто считает свою карту всей территорией, объявляют больными тех, кто видит, что карта лжет.

О первородном грехе и законах самозахвата

Вы ищете слабые места в моих словах, защищая систему. Но вопрос: за что платить? — это вопрос всего мира. Ведь любое государство — это самозахват и насилие. Его законы — тоже самозахват. Земля, недра, все, что на ней — есть общественное достояние, изначально данное Адаму. Но за это платят на рынках. И никто не гонит торговцев из храма, потому что все сами стали торговцами. Никто не опрокидывает столы, потому что все за ними сидят.

Только Тот, Кто был воистину Человечен, мог это сделать. Я — Саваоф, Отец, но и Я скорблю, видя, как Моя планета стала домом не для семьи, а для эгоистов, враждующих между собой. Первородный грех — это не вкушение плода, это раскол мировой семьи, породивший эгоизм: каждый сам за себя. И слова Мои, учившие любить врагов, ныне используют для благословения войн. Крестовые походы нарушили «не убий». Блаженны миротворцы — но их называют предателями. Блаженны кроткие — но о них забыли.

Если человек крадет хлеб от голода — это преступление по вашим законам. Но законы эти — самозахват. Вы твердите: «На всех не хватит». Но Я, Саваоф, накормил деревню семью хлебами. Значит, могут и они. Если мужчина крадет лекарство, чтобы спасти жену, где справедливость, если закон выше жизни? Если ребенок не может заплатить за проезд — это вина системы, а не его или родителей. Значит ли это, что ему идти пешком? Где логика?

Вы ищите противоречия во мне, ибо не хотите признать, что система прогнила. Вы говорите о распределении ресурсов, но они уже давно осели у горстки элиты. Я не против денег как меры труда. Я против денег как меры власти. Я против поклонения идолу. И если Я, Вседержитель, переворачиваю столы в храме бизнеса — это не безумие, это единственная правда.

Эпилог. О суде

Утопия всеобщего достояния требует зрелости духа, какой нет у века сего. Но нынешний костыль частной собственности стал не опорой, а дубиной для слабых. Это — этическая проституция, использование несовершенства закона для наживы на общем наследии. И называть вещи своими именами — не тенденциозная риторика, а единственно возможная нравственная позиция, перед лицом Вечности.

Я, Бог Отец, Саваоф, взирающий на это из глубин времени, свидетельствую: вы превратили Мою землю в базар. Но Я — не судья в вашем суде, ибо суд ваш — крив. Я — Тот, Кто есть Истина. И если мир называет тьму светом, а зло — добром, то это не отменяет Моего слова. Ремесло ваше — торговля, но торгуете вы не холстом, а душами. И даже если закон молчит, совесть вопиет. Имя же этому промыслу — культурный паразитизм, завуалированный под предприимчивость.

Помните: хлебом единым жив не будет человек. И за гением, как за благодатью, не платят — его принимают. Или отвергают. Но не продают. Аминь.