Писательская скромность
Автор: Владимир АтомныйМы эпизодически спорим на тему применимости термина "писателя" к себе, но, в особенности -- к коллегам по цеху, лучше, братьям по несчастью.
С "их" стороны звучат сильные контраргументы:
- мол, сейчас у автора больше забот -- он и пишет, и редактирует, и оформляет, и продвигает, и коммуницирует с аудиторией;
- мол, такой-то такой-то был той ещё сволочью, писал с ошибками, промотал гонорары и влез в долги, ссал с набережной в Неву, а нередко спал в собственной рвоте;
- или, де мол, не скромность это, а комплекс самозванца.
Мне мыслиться, что писателем при жизни стать нельзя. В нашем языке у этого понятия такая глубина и ширина, что подобна памятнику. Лишь после смерти можно подвести итоги и завершить большое полотно жизни писателя.
Можно быть литератором. Любить или ненавидеть литературу. Почитать канон или прослыть варваром, топчущим культуру. Кощуном не считающимся со святынями. Так или иначе болеть душой о литературе и искусстве вообще.
Писатель заканчивает писать главный роман когда умирает. Иногда (может и часто!) это случается до того, как наступает физическая смерть. Это может иметь вид каракулей на последних листах, либо эти страницы остаются пустыми. Т. е. книга ещё не кончилась, её ещё можно листать, но читать уже нечего.
В то же время нельзя обозначить объём, после коего творец выходит на плато мастерства. Или норму после выхода, чтобы не утерять статуса. Нет, написав однажды ключевое произведение (книгу, рисунок, песню или стихотворение) он останется там пока живо человечество.
Потому что это вполне вещественное основание, на которое может опереться любой иной деятель культуры и сделать шаг. Переосмыслить, дополнить, развить, инверсировать, упростить.
При жизни у писателя должна быть некая боль. Или несколько. Неизбывное страдание. Не только осведомлённость в описываемых сферах, но страсть. Никто не напишет лучше жизнеутверждающей истории чем тот, кто познал большую боль. В ладонях со шрамами и глубокими морщинами свет всегда ярче и теплее.
И поэтому почти никогда не получается написать глубокую историю не имея богатого, часто болезненного опыта. Условно говоря, до лет сорока писатель ещё только учится.
А потом он путник. Всего лишь идущий Путём писателя.
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастёт народная тропа,
Вознёсся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживёт и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,
И назовёт меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
Веленью Божию, о муза, будь послушна;
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспаривай глупца.
справа нейросеть ерунду написала, конечно, типа мои размышления сравнимы по значимости с фамилиями слева -- это не так