Из грязи…

Из грязи…

         В холодном промозглом Ленинграде, в далёком 1988 году, в одном из скудных городских роддомов на окраине 17-летняя девочка родила меня, справившись, кстати говоря, менее чем за полчаса… Свой первый крик я издал глубокой декабрьской ночью…

Родители этой девочки были уважаемыми советскими деятелями. Её отец был ведущим инженером-конструктором в КБ, в молодые годы запускал ракеты в космос, время от времени учтиво опуская глаза в те редкие дни, когда мог наблюдать великий образ из приветливой улыбки, знаменитой шляпы и пальто Сергея Павловича. В зрелые годы дед занимался проектированием оборудования для сверхзвуковых самолетов, помню, как он ладонями экспрессивно демонстрировал мне, как с траекториями движения работают современные "Миги" и “Сушки”, объясняя, что американские самолеты - редкостное говно. Дед был блокадным ребенком, мечтающим стать лётчиком-испытателем. Во время бомбежек он часами листал книги "1000 и 1 ночь" под пляску тусклой свечи в темных укрытиях, где и оставил большую часть своих глаз. Впоследствии в летное училище его не приняли, и он отправился служить на благо ВПК - инженером. Моя бабушка была начальником планового отдела в авторитетном советском издательстве, вместе со своими еврейскими друзьями она заседала в совете местной цензуры и имела доступ к любой литературе и кинематографу, что могли просочиться сквозь массивные ставни границ. Помню самодельные обложки для книг в нашем серванте… ах, чего же там только не побывало, под этими обложками. До этого бабуля лишилась отца и семи родных братьев: буквально за пол года все они намертво вмерзли в грунт Невского пяточка, став мишенью очередного ДОТа. Я бывал в этих местах - настоящий тир для фашистских солдат. Маму моей бабушки забрала блокада Ленинграда, и одинокая девочка оказалась в приюте. Письма отца моей бабушке я храню до сих пор. Я вывез их из России, и они при мне, иногда я перечитываю эти трогательные строки. Познакомились бабушка и дед еще в школе. Сели за одну парту и 60 лет просидели рядом.      

Когда развалился Советский Союз, наступила глобальная депрессия, и наша семья стала нищей. Работы не было, сбережения совершили те же роковые действия, что и карета из сказки про Золушку…

Я помню облупленные стены ванной комнаты - примерно как в начальных сценах фильма “Пила”, где кое-где болталась тусклая плитка, ржавые трубы, как вены "варикозника" выпирали из сыплющегося бетона, помню надколотую ванну с разводами ржавчины. Помню плотные слои олифы вокруг газовой плиты, словно восковая броня, она покрывала клеенку дешёвых обоев на кухне. Тридцать лет сковороды и кастрюли, не имеющие в подмогу вытяжки, превращали подсолнечное масло в кипящие брызги, и те оседали всюду.  Спустя годы я отдирал все это художество строительным шпателем. Я помню трещины на стёклах, склеенные прозрачной лентой, горы трухлявого мусора на балконе. Помню слои пыли на мебели: проведя пальцем, можно было оставлять послания навечно, так как грязь не принято было протирать никогда.

Мой отец был водителем троллейбуса, он вручил несколько капель своей спермы моей маме и номинально просуществовал подле нее какое-то время, повторил за олимпийским мишкой, сняв чепчик у двери и убравшись подальше. Примерно между 1992 и 1993 годом мама связалась с плохой компанией и основательно уселась на иглу. Не так давно я наткнулся на испанский фильм, где маленькая девочка проводит линии карандашом для макияжа на предплечье своего дяди, соединяя язвы от уколов, словно созвездия на карте. Этим трогательным и одновременно ужасным занятием, ровно как показано в этом фильме, я и занимался, находя свою маму в окружении сигаретного дыма от красного LM в её темном мавзолее, где свет исходил лишь от тусклого кинескопа старого советского черно-белого телевизора.  Я, кстати, неплохо помню эти годы. Меня выкрадывали из постели посреди ночи мама и её друзья, у которых не было имен - только прозвища («Фашист», «Слон», «Гора», «Кот», «Чек» …). И мы куда-то двигались на ночных такси и электричках. Я был своего рода декоративной деталью, которая привлекала внимание к моей маме. У меня было прозвище “Кекс”. Лысая татуированная девушка в ночном клубе давала мне попробовать вино с кусочком темного шоколада, в то время как я наблюдал за обнаженными женщинами, танцующими на сцене, и пытался понять, что это за пучки черных волос у них там. Один мамин товарищ собирал хлам, ловко скрепляя паяльником, хомутами и тоненькими проводками пластиковые и металлические детали. Он создавал из них настоящие произведения искусства — различные человеческие фигурки по 20–30 сантиметров высотой. Домашняя студия была уставлена этими причудливыми человечками, я просто обожал с ними играть. Один мужчина - мамин друг, рукой разбил стекло в вагоне электрички, вымазав себя кровью, распугав всех, кто находился внутри, некий пожилой герой приобнял всех охающих бабок и героически вывел их в другой вагон, возомнив себя Брюсом с видеокассеты, и лишь одна молодая девчонка, сидевшая напротив, ничуть не испугавшись, продолжала ждать свою станцию как ни в чём не бывало. А когда седовласый Брюс решил спасти и ее, она послала его крепеньким словом. Я помню эту девочку: она была даже моложе мамы - для меня это было так интересно и таинственно, часто о ней думал потом. Как-то я нашел распятие на четках, то ли в бане после кого-то, то ли еще где, и, проконсультировавшись с мамой, отправился на поиски великих истин. Я занес их в сельскую часовню под Зеленогорском, желая, как минимум, справиться о Боге. Тщедушный батюшка тяжело нагибался из-за живота, но четки приглядел, так как они - понимаю уже сейчас - чего-то стоили, он прибрал их себе, сетуя на то, что я могу приболеть, раз взял чужое. Оставшись вовсе без четок, великие истины я все же познал, запомнив, что батюшкам подобным, дарующим веру - более веры моей не будет.  

Эти и подобные им сюжеты тусклыми вспышками всплывают в моей голове каждые полтора-два года как традиционное биеннале старинных мотивов. Наверное, фантомная память изменила их вдоль и поперек, и я помню всё не так, как было, потому что каждый раз пересказываю их сам себе заново. Сегодня мне уже и не верится, что это вообще происходило. 

Потом меня вновь будили посреди ночи. На этот раз я видел бабушку - другой лагерь. Либо я оказывался в милиции, откуда она меня забирала. И жизнь менялась в корне: бары с панками и, как выражался дедушка, подзаборниками и ублюдками, сменяли детский садик, где детишки собирали конструкторы в группе и рисовали цветочки и солнышко беличьей кисточкой, нанося акварель. А я вспоминал образы голых женщин, танцующих вокруг шеста, пепельницы с канифолью и припоем для создания причудливых фигурок и жадного духовника, который обобрал меня как липку. В то время моя жизнь была калейдоскопом, и после каждого поворота объектива серые, скучные и тусклые картинки сменялись яркими и цветными. Так я это помню.

А потом она умерла.

Я посвятил ей роман "Большая красная труба" - его можно найти в моих работах. 

Моя бабушка и дедушка, которые приютили меня, жили как кошка с собакой, устраивая пунические войны практически каждый день. Оба героя были опытными: Дед использовал силу, бабушка — ловкость. Дед повышал голос, стучал кулаком по столу так, что слышно было на улице, кидал в неё предметы, иногда мог её придушить или прижать к стенке. Бабушка же использовала обман и, словно хлыстом, била по уязвимым местам, нанося урон словом. Любое слово деда она использовала против него (некоторые приемчики, которые я своровал у нее, я использовал в своих победоносных рэп батлах, спустя десятилетие). Любую ситуацию, где он терял репутацию, она раскатывала во все стороны, как тесто раскатывают на столе, и фокусировала на этом всеобщее внимание, испепеляя деда узконаправленным чувством стыда и вины за все на свете. Еще задолго до выхода фильма «Чужой против Хищника» я наблюдал этот сюжет десятки раз в месяц. Победила дружба, правда все это и грустно. Параллельно, бабушка, на фоне смерти своей любимой дочери, которую при жизни то травила, то любила по принципу Броуновского движения, приобрела весьма внушительные проблемы с психикой. Если дед предпочел вычеркнуть из своей жизни все воспоминания, связанные с его дочерью - моей мамой, жирной линией, нанесенной красной пастой, то бабушка проживала её смерть каждый день, а иногда, как мне казалось, и каждый час.  Комната, где когда-то жила мама, превратилась в настоящий жертвенный алтарь. Всё было в искусственных цветах, периодически горели свечи, везде стояли её фотографии, разного возраста. Фотографии моей мамы - вечная экскурсия в траур. Я наблюдал это каждый день с девяти до восемнадцати лет. В углу стоял трельяж. Он служил своего рода инструментом обряда инициации. Вещи моей мамы, косметика, ее икона и молитвенник были проводниками. И моя бабушка рыдала практически каждый день. Она разговаривала с ней, находясь наедине с собой. А ещё в моей жизни появилась отвратительная традиция по несколько раз в год ездить на кладбище. Весной, осенью, летом и даже зимой, когда там было практически не пройти. На последние деньги там был установлен гранитный камень с изображением моей мамы и словами, выбитыми золотом: «Родная. Любимая». Поездка к могилам занимала много времени - очередная традиция повсеместной скорби. Мы ездили на маршрутном ПАЗике, ждать которого приходилось иногда минут по сорок, куда-то за пределы Петербурга.

 Ну хватит про это. Затягивает. 

Лето я проводил в так называемом детском оздоровительном лагере, куда отправлялись сироты. Во время детского оздоровления я впервые увидел черную дырку дула боевого заряженного пистолета направленное мне в лицо, познакомился с суровым черным “Петром” и его старшим братом “Беломорканалом” и веселым спутником друзей и товарищей - портвейном “777”.  Государство выделяло мне поездки в качестве социальной льготы. На этом я не буду заострять своё внимание, напишу лишь в общих чертах. Представьте себе, каково это — коллективу детдомовских ребят, сплоченных, "своих", в конце 90-х, на время принимать подсаженного домашнего мальчишку, у которого есть крыша над головой, бабушка и дедушка, привозящие раз в месяц бананчики с яблочками из дома. Наверное, если бы не этот опыт, я бы не научился главному качеству своего характера — гибкости и социальной адаптации. Я знаю, что такое быть объектом травли и буллинга. Плавали-знаем. Может быть, когда-нибудь расскажу. 

Когда мне исполнилось 14, мой двоюродный брат, с которым мы были не очень близки, вышел из возраста, до которого полагались путевки в его лагерь, и его мать передала эту привилегию мне. Наездившись по сиротским лагерям, я отправился в лагерь, который принадлежал корпорации «Водоканал», где путёвка стоила примерно столько же, сколько поездка в Турцию. Стеклопакеты, свое собственное озеро под купание и кинотеатр за 1 000 000$, картинги и футбольное поле со спортивной формой всех размеров, и еще много всего, во что были вымыты миллиарды налогоплательщиков. В предыдущем предложении я намеренно указал так мало сказуемых. Они там не нужны. Вот вам еще одно такое же. Мой золотой билет. Большая часть ребят, которые туда отправлялись, были детьми богатых родителей. Там я узнал о том, что Chanel и Dior сделаны для людей, а Versace и Dolce & Gabbana, оказывается, носят только бомжи. Я познакомился с ребятами, которые проводили своё время не во дворе с бутылочкой пива или перед приставкой, наизусть повторяя комбинации Brutality, а в кафе "Марака" на Петроградке или "Фабрика" на Невском, в перерывах между поездками в Коробицыно на горнолыжный курорт. Я открыл для себя совершенно новое окружение. Я начал ездить в гости к друзьям, чьи квартиры стоили примерно в сто раз дороже моей, чьи карманные расходы в десятки раз превосходили наш с бабушкой и дедушкой семейный бюджет. Я познакомился с девочками, которые зарабатывали деньги, продавая свое тело уже в 16 лет, узнал от 15-летних подростков, что нужно втирать в десна, а что вдыхать через трубочку, что запивать чаем и как приходить в себя, если стало уже слишком поздно. Так бывает. Это жизнь. Меня приняли в эту самую тусовку. Все знали, что я бедный, что у меня нет денег, но я был харизматичным, интересным, поднимал настроение, кому-то нравился. Сирота и мажоры. И сила такого опыта несомненно - в контрасте. Контраст - кузница искушений.

Со временем это окружение выросло из меня, и вскоре меня застыдились, извергли, забыли.

Параллельно я подрабатывал на стройке. Я знал, что денег мне никто не даст, но я видел, что могу добыть их сам, мне они были очень нужны. Сперва с ломом в руках я отбивал старые слои косметической отделки в палатах Четвёртой медсанчасти на проспекте Культуры. Потом мне вручили отбойный молоток, здоровенный как молот тора. А сверхурочно я работал в бригаде плиточников, туда меня позвал один плиточник, сгружавший поставки плитки с фуры. Мой таджикистанский бригадир заботливо подкидывал мне побольше коробок с грузом на руки, чтобы я за одну ходку мог унести вес поприличнее. Я благодарен ему за нытье в спине, которое я ощущаю почти каждый день, так как с тех пор стал счастливым обладателем межпозвоночных грыж, и за важную лекцию о вреде гонореи, с демонстрацией последствий, которую он как-то в нетрезвом виде прочел мне и другим мои молодым коллегам. Держа в руках отбойник и вдыхая пыльный воздух через сопливый респиратор, который давался один на двоих, я понял несколько простых вещей. Один и тот же человек может добиться разных результатов, но больший результат всегда сопряжен с определенными качествами характера. Мне было четырнадцать, но наравне со мной - здоровые, сорока и пятидесятилетние мужики, выполняли те же задачи. Бери камень - тащи в гору! Каждый выбирает свои качества или их отсутствие.

Те качества, на которые я обратил внимание — это инициативность, вера в себя и договороспособность. Пока другие оставались у перфораторов, я очень быстро перешел на позицию мусорщика, договорившись со своим прорабом, что стоило мне пары бутылок водки из моей зарплаты и крепкого подзатыльника, от которого в глазах еще долго играли искры, и вместо того, чтобы лупить стену с утра до вечера, я ждал, пока приедет машина, примерно по 15–20 минут за час грузил строительный мусор, а всё остальное время курил в ожидании лучшей жизни, хотя ставка по оплате сохранялась той же самой. У меня даже было время шастать по моргу, который находился по соседству с мусорным блоком, именно наглядевшись, в том числе, такого рода помещений, я, вдохновленный, спустя уже много лет и написал свой роман “Большая красная труба”.  

Тогда я очень сильно увлекался хип-хоп культурой и катанием на скейтборде. Я ходил в длинных футболках, всегда заворачивал козырёк кепки назад, а трусы несли свое дежурство, торча из-под ремня приспущенных джинс. На стройке же вокруг меня работали мальчишки моего возраста, либо чуть старше, и все, до единого, были либо футбольными хулиганами, либо скинхедами. Первые дни, как мне казалось, это представляло для меня опасность, но чуть позже я разобрался, кто есть кто, и как можно выстроить грамотное общение с окружением, и обзавёлся друзьями. То, что казалось невозможным поначалу, очень быстро стало обыденностью. Человеческое отношение, харизма, умение договориться и правильно пообщаться с каждым, решают множество проблем в коллективе. Так у одной из самых отпетых группировок из околофутбола нашего района появился первый друг рэпер, который и мухи не мог обидеть. Для них я был чем-то вроде талисмана. Иногда я даже сочинял рэп в импровизацию, и эти бритые ребята в солдатских ботинках на платформе и куртках “пилотах” громко хлопали мне, в перерывах на котлетку с макарошками в баночке, что с утра бережно с собой собирали их мамочки.

Удивительно, но это было.

Мне нужно было больше денег. Мне нравились люди, находясь с которыми я должен был соответствовать, как минимум, по внешнему виду. Я в буквальном смысле тратил своё здоровье на стройке, чтобы купить правильную футболочку, кошелек нужной фирмы или исключительно определенные кроссовки.

В один прекрасный день мне предложили принять участие в событии, которое изменило мою жизнь. Вместо того, чтобы горбатить спину с утра до вечера за 200 рублей в день на стройке, лавируя между трудящимися алкоголиками и откровенной шпаной, мне предложили взять в руки мегафон и провести свои первые соревнования по скейтбордингу под мостом Чёрной речки для продвинутых и модных. Так появилась моя публичность. Мне было 17. И вот тут я впервые в жизни испытал этот особенный страх, с которым, впоследствии, рука об руку, прошел несколько десятилетий. Не страх падения с высоты и не страх физической расправы. А страх за репутацию, которой, кстати говоря, еще толком-то и не было. Это отдельная нота из палитры страхов, доступных человеку, и она граничит где-то с самыми высокими частотами бытия. Если первые два страха можно было преодолеть, закрыв глаза и сделав шаг вперёд, то здесь всё было иначе. Такой страх жил и эволюционировал внутри меня постоянно. Но на другой чаше весов было кое-что приятное. Вместо семи часов с ломом или лопатой за 200 рублей в день я мог провести всего полтора часа за работой и получить сразу 3000 рублей. Пятнадцать иксов. А с учётом оптимизации времени — около шестидесяти иксов в результате. И по этому пути не шел никто. Все боялись публичности как смерти, либо у людей просто не было такой возможности. Все бежали работать на стройку. А мне судьба дала шанс пойти в особенном направлении. У меня хватило мозгов заменить реликтовый ужас расчетливостью. Я взял свой мегафон и безобразно плохо, отвратительно некомпетентно, абсолютно не харизматично, совершая все базовые ошибки оратора, провёл своё первое мероприятие, потерпев колоссальное фиаско. Я не понравился никому. Каждый второй участник, коих было около сотни, подошёл ко мне и высказал своё фи в грубой и не очень форме. Это была квинтэссенция провала. Я трясся как больной Паркинсоном, путал английские термины, комментируя трюки, называл неверные фамилии участников, ошибаясь в буквах и ударениях. Я выглядел неуверенно и жалко, говорил тихо, а убогое подобие юмора, которое вырывалось из моих уст, вызывало лишь редкие закатывания глаз у той малой доли людей, кто хоть как-то вслушивался в дикторский шум. Я облажался на сто процентов. Но первый кирпич был положен. Я стал публичным человеком, хоть и казалось, что хуже уже быть не могло… Но могло! Могло быть в сто раз хуже, так и случилось... 

Это событие произошло летом 2007-ого года... 

Хотите продолжение? Напишите в комментариях об этом, и я обязательно продолжу эту статью.