Размышления о «Размышлениях» или Краткое пособие для тех, кто хочет но не может

Глава I. О том, как оригинальность ходит по кругу, принимая себя за прямую

Всякий, кто имел несчастье открыть хотя бы одну книгу Семёна Афанасьева, с удивлением обнаруживает, что открыл он их все. Ибо так устроен сей плодовитый автор: он подобен тому механическому попугаю, который, будучи заведён однажды, воспроизводит одну и ту же мелодию до тех пор, пока пружина не ослабнет. Но пружина у Афанасьева, видимо, сделана из особого сплава — не ослабла она и к седьмому тому.

Герой его — непременно человек исключительный. Не просто боксёр, а самый умный Олимпийский чемпион по боксу XX века. Не просто спортсмен, а кандидат технических наук и доктор педагогических. Не просто интеллектуал, а боксёр, обыгравший в шахматы самого Анатолия Карпова. Читатель, знакомый с творчеством сего автора, уже знает: появись на страницах его книги дворник — непременно окажется, что сей дворник есть тайный агент, профессор квантовой физики и по совместительству чемпион мира по армрестлингу. Ибо скромность, как известно, есть удел тех, кто не пишет в жанре «попаданцы с гаремом».

И вот что любопытно: при всей кажущейся экзотичности каждого нового тома, при всей смене декораций — будь то альтернативная Япония, космическая станция или доисторическая Атлантида — читатель с тоскливой уверенностью узнаёт те же самые приёмы, те же самые ходы, те же самые диалоги, словно автор перекладывает одну и ту же пьесу с одного подмостка на другой, меняя лишь вывески. Оригинальность в мире Афанасьева — это когда в седьмом томе гарем становится чуть более полигамным, а непочтительность к авторитетам — чуть более навязчивой.

Глава II. О сюжетной оригинальности и лингвистической экспертизе, или Как из ничего сделать нечто

Перейдём теперь к сюжету. Ибо сюжет у Афанасьева — вещь поистине замечательная. Он напоминает тот знаменитый русский суп, который варят из того, что есть в холодильнике, и называют это «борщом» исключительно из чувства собственного достоинства.

Итак, герой — советский боксёр, переродившийся в теле японского подростка в альтернативной киберпанк-Японии. Там — нейроусилители, прокачивающие не одну, а целых три характеристики. Там — корпорации, кланы, якудза. Там — элитная академия, где за внешним лоском скрываются нейроимпланты, подпольные бои и интриги «потолще, чем в ином парламенте». И всё это — для того, чтобы ответить на просьбы комментаторов: «Сеня, а напиши о боксе?»

Сие признание — едва ли не самое честное во всей книге. Автор пишет не по зову музы, не по велению души, а по просьбе комментаторов. Подобно тому, как цирюльник бреет бороду не потому, что любит искусство бритья, а потому, что клиент попросил. И в этом, пожалуй, нет ничего предосудительного — коммерция есть коммерция. Но называть сие «оригинальным сюжетом» — значит издеваться над самим понятием оригинальности.

Ибо что мы имеем? Попаданца — раз. Боевик — два. Гарем — три. Всё остальное — декорации, которые можно менять как перчатки. Сегодня это Япония, завтра — Китай, послезавтра — Марс. Суть остаётся неизменной: герой приходит, всех побеждает, собирает гарем и поучает местных туземцев уму-разуму. Сюжет сей настолько же оригинален, насколько оригинальна утренняя чашка чая — ибо что может быть более предсказуемым, чем чай по утрам?

Что касается лингвистической экспертизы — тут и говорить нечего. Автор, по собственному признанию, «ничего не знает о Японии». И читатель сие чувствует сразу: диалоги напоминают разговоры казахских людей в очереди за колбасой, переложенные на японские реалии. Боссы среднего уровня «тянут время», боевики низовых звеньев «не склонны к лишним размышлениям» — всё это звучит так, словно автор переводит с казахского на японский, не зная японского, а затем уже — на русский, уже окончательно запутавшись в смыслах. Но чего не сделаешь ради продаж.

Глава III. О синдроме Орловского-Никитина, или Когда автор забывает, с чего начинал

И наконец, о самом загадочном — о том, что можно назвать синдромом Орловского-Никитина. Суть сего синдрома в следующем: автор начинает одно, продолжает другое, а заканчивает третьим, и при этом искренне полагает, что всё это — одна и та же книга.

И в этом — главная трагедия сего литературного предприятия. Автор, подобно тому человеку, который, начав строить баню, заканчивает небоскрёбом, а потом удивляется, почему в небоскрёбе нет парилки — теряет нить собственного повествования. Он начинает с «Размышлений» — и заканчивает чёрт знает чем. Он начинает с бокса — и заканчивает гаремом. Он начинает с Японии — и заканчивает абстрактными рассуждениями о государстве и гражданах.

И вот что характерно: рецензенты, отмечая сей разнобой, называют его не недостатком, а достоинством. «Много острых поворотов», — пишут они. «Сцены конфликтов показываются с разных сторон». «Это не портит повествование». И добавляют: «Книга читается легко и с удовольствием — идеальный выбор для тех, кто хочет отключить мозг».

Вот она, главная характеристика сего творчества: оно для тех, кто хочет отключить мозг. И в этом, пожалуй, нет ничего дурного — в конце концов, каждому своё. Есть литература для включения мозга, а есть литература для его отключения. И Семён Афанасьев, надо отдать ему должное, является бесспорным лидером в области литературы для отключения мозга — по крайней мере, в жанре «русский боксёр в японской академии с гаремом и нейроимплантами».

Заключение, или О том, как семь томов стали одним

Подводя итог нашим скромным изысканиям, мы вынуждены констатировать: Семён Афанасьев создал не просто книгу, а целый литературный феномен. Феномен сей заключается в том, что, прочитав один том, вы автоматически прочитываете все семь — ибо различаются они лишь количеством гаремных сцен и степенью навязчивости авторских идей.

Автор честно предупреждает: «Это не "Война и мир" и даже не попытка ей стать». И с этим нельзя не согласиться. Ибо «Война и мир» — это про людей, а здесь — про функции. «Война и мир» — это про жизнь, а здесь — про реализацию авторских фантазий. «Война и мир» — это про Россию, а здесь — про Японию, которую автор никогда не видел.

И тем не менее — книги читают. И пишут отзывы. И ставят оценки. И просят автора: «Сеня, а напиши ещё». Ибо есть у сего жанра своя публика, которая ищет не глубины, а развлечения; не правды, а эскапизма; не литературы, а — как справедливо заметили критики — возможности «отключить мозг».

И в этом смысле Семён Афанасьев — великий писатель. Великий в том смысле, в каком велик тот повар, который умеет накормить толпу, не заботясь о вкусе — лишь бы сытно было. Ибо сытость, как известно, есть первая добродетель в мире, где голодных — большинство. А голодных до лёгкого чтива, как выясняется, — большинство.

Что ж, да будет так. И да пребудут с нами «Размышления русского боксёра» — в бесконечных томах, в бесконечных переизданиях и в бесконечных комментариях, где читатели вновь и вновь будут просить: «Сеня, а напиши ещё».

Аминь.