В двенадцать лет тебя уже ввели в общий сон — просто не сказали
Автор: Алекс Эвейкин
Двенадцать лет — возраст, в котором с человеком впервые делают что-то всерьёз, а он думает, что проходит формальность.
В мире, про который я пишу книгу, всех двенадцатилеток свозят партиями в Дома Первого Сна. Кладут рядами на койки, смотритель идёт вдоль и каждому роняет на язык каплю-проводник, и говорит одно и то же, ровно, как читают расписание: идите к свету. Дальше три ночи. Внутри сна проходит неделя-две — жёлтый песок, солнце, на горизонте столб света; кто дошёл, тот проснулся. На третье утро койки выносят. Не все. Это не катастрофа и не злодейство, это просто как у них заведено: княжества платят детьми за сновидцев, и цену все знают заранее.
А теперь спокойно. С тобой проделали ровно это. Только мягче, медленнее и назвали школой.
Тебя тоже свезли партией — партию назвали классом. Уложили рядами — рядами парт. И вместо одной капли на язык одиннадцать лет по капле в день вводили один общий сон: кем быть, что считать успехом, чего прилично хотеть, куда идти к свету. Никто не спрашивал, твой ли это свет. Тебе показали, где он стоит, и сказали — туда. И ты пошёл, потому что шла вся партия, а двенадцатилетке очень трудно стоять на месте, когда весь класс уже двинулся к доске.
Дон Хуан объяснял это ученику без всякой школьной деликатности. Мир, говорил он, не таков, какой он есть, — он такой, каким тебе его описали. С первого дня тебя окружают люди, которые наперебой описывают тебе мир: вот это стол, вот так надо, вот это хорошо, вот это ты. Они повторяют описание до тех пор, пока ты не перестаёшь видеть хоть что-нибудь помимо него. С этой секунды ты — полноценный человек: тот, кто выучил общий сон наизусть и теперь сам, бесплатно, пересказывает его новеньким.
Египтяне поставили это на поток за три тысячи лет до школьного звонка. Мальчика отдавали в писцы, и первое, что он усваивал, было записано в их же прописях честно: ухо мальчика — у него на спине, он слышит, когда его бьют. Дальше годами он копировал одни и те же образцы — поучения, гимны, списки, — знак в знак, не меняя ни слова, как до него копировал отец, а до отца дед. Тысячу лет одну и ту же мудрость переписывали дрожащей детской рукой, и ни один ученик не дописал на полях: а это вообще правда? Целая цивилизация — один общий сон, аккуратно переписанный начисто и развешенный по стенам. Мы ходим в музей смотреть на их вечность. Они её просто заучили под линейку.
И вот тут пелевинский холодок. «Идите к свету» — фраза, от которой у меня в книге мороз, потому что её говорят детям перед тем, как часть из них не вернётся. Но ту же самую фразу всю жизнь говорят и тебе. Свет всегда вон там: следующая ступень, следующая зарплата, правильная семья, одобрение людей, которых ты в глаза не видел. Целая партия идёт в одну сторону и зовёт это «как у всех». Спроси себя один раз трезво: кто поставил столб? Кому надо, чтобы вся партия шла именно туда, и почему свет всегда впереди, всегда чуть дальше, и до него ровно никто из идущих так ни разу и не дошёл?
Воином в моём мире не рождаются. Дар просыпается не у каждого и только на краю — безопасные инициации пробовали, вышло поколение пустышек. Воином становится тот единственный из партии, кто посреди общего сна вдруг затормозил и заметил странное: я иду к свету только потому, что так сказал смотритель. Я хочу этого, потому что мне это капнули. Это не бунт и не геройство. Это просто секунда, когда человек впервые замечает, что спит с открытыми глазами, и весь ровный гул вокруг — не жизнь, а начитка, которую он принял за свою.
Ты сейчас читаешь это — и, похоже, как раз затормозил. Значит, уже заметил.
Сегодня поймай одно своё крупное «надо» или «хочу» — из тех, что кажутся самыми твоими. И спроси не «как это сделать», а: это вообще моё — или мне закапали в двенадцать, а я с тех пор просто иду?
Посмотри, куда показывает твой столб света.
И кто его поставил.