Бесенок Джудо пишет книгу

Мечта камазик

Парам-пам-пам, парам-пам-пам… Звучит как начало какой-нибудь бесовской песенки, да только сейчас мне не до веселья. Сейчас я — бесёнок-подросток, и этот переходный возраст тут, в преисподней, ничуть не проще, чем у людей. Всё внутри бурлит, хочется то одного, то другого, а старшие только и твердят: «Держи себя в руках, ты же будущий наследник!»

 У любого ребёнка, даже у ребёнка-бесёнка, есть своя заветная мечта — такая, что ночами не спишь, всё её представляешь. У меня такой мечтой был грузовик. Не какой-нибудь там игрушечный пустяк, а настоящая, по моим меркам, большая машинка: дверки у неё открывались с лёгким щелчком, а кузов поднимался, стоило только повернуть рычажок. Стоило только вообразить это движение — и сердце замирало от восторга.

Только вот этой машинки у меня не было. И сколько я ни вздыхал, ни крутился возле витрин в лавочках нижнего круга, она так и оставалась недосягаемой. Как-то, не выдержав, я подошёл к отцу. К самому Люциферу. Стоял, теребил край своей бесовской курточки и выпалил: «Папа, ну купи мне её… Или хотя бы создай из пламени и дыма — ты же можешь!»

А он лишь покачал головой, и в его взгляде мелькнуло то самое терпеливое, чуть усталое выражение, какое бывает у всех родителей на свете: «Зачем она тебе? Ты мой сын, будущий наследник, тебе нужно учиться управлять стихиями, разбираться в договорах, постигать искусство искушения. А не возиться с игрушками». Слова его падали, как тяжёлые камни, и каждая фраза будто отнимала у меня ещё кусочек надежды.

Хуже всего было то, что у моего друга Белеваса эта машинка была. Он частенько приносил её на наши посиделки у раскалённых решёток, гордо щёлкал дверками и крутил рычажок, а я сидел рядом, делал вид, что мне всё равно, а сам глотал обиду и зависть. «Ну почему ему можно, а мне — нет?» — крутилось у меня в голове. И чем чаще я видел эту машинку, тем сильнее становилось желание обладать ею.

И тогда в моей голове созрел план. Не какой-то там спонтанный порыв, а настоящий, продуманный замысел. Я готовился к нему две недели. Тайком следил, когда Белевас оставляет машинку без присмотра, запоминал, кто проходит мимо, высчитывал минуты. Продумывал каждый шаг: как подойти, как схватить, куда спрятать. В эти дни я был тише воды, ниже травы — никто и не подозревал, что в моей голове зреет целая операция.

Настал тот самый день. Сердце колотилось где-то у самого горла, ладони взмокли, но я шёл вперёд, будто ведомый какой-то неотвратимой силой. Всё получилось даже проще, чем я ожидал. Машинка оказалась в моих руках — тёплая, тяжёлая, настоящая. Я сжимал её пальцами и не верил своему счастью. Вот она, моя мечта! Прямо здесь, со мной!

Но радость требовала осторожности. Если кто-то поймёт, что машинка украдена, мне несдобровать. И тогда я решил изменить её вид, сделать неузнаваемой. Кабина была пластмассовой, и ломать её оказалось на удивление легко. Сидел в укромном уголке, отламывал кусочек за кусочком и при этом почти ликовал: ведь теперь её точно никто не узнает! Каждый отломанный фрагмент казался мне доказательством моей изобретательности.

Счастье длилось недолго — всего до вечера. Белевас пришёл с родителями, и те сразу всё поняли. Они говорили с моими, показывали обломки, приводили улики, и вскоре правда всплыла наружу. Я стоял с опущенной головой, чувствуя, как жар стыда заливает не только лицо, но и всё тело. «Прости, я больше не буду», — бормотал я, не смея поднять глаз. Родители Белеваса ушли, забрав остатки машинки, а меня в наказание поставили на сутки на горох в углу.

Стоя там, на жёстких зёрнах, я должен был чувствовать только боль и раскаяние. Но в глубине души всё равно теплилось странное, упрямое чувство радости. Пусть всего несколько часов, пусть украденную, но машинка была в моих руках. Она была моей, пусть и ненадолго. И этот миг я хранил в памяти, как маленький, но такой дорогой трофей.