Анонс. Зона 25. Дочь Периметра. Связной. Глава 1. "Донесение"

Он подошёл ближе к столу, взял в руки одну из кнопок ту, что обозначала пост у старого шлюза, и принялся перекатывать её между пальцев, не глядя на неё.

- Что ещё?

- Второе донесение касается Сойки и Коваль. Конфликт, о котором мы докладывали ранее, получил развитие. После собрания в Братстве Сойка покинула зал в ярости.

Воронов чуть приподнял бровь. Ярость - это не то, что он привык ассоциировать с Сойкой...с Светланой Николаевной. Он помнил её другой: холодной, собранной. Он видел её на карьере, как она стояла перед ним, как клинок, и в её взгляде не было ни капли сомнения. Только уверенность. Только безжалостная уверенность, которая делала её такой опасной. Но ярость - это уже эмоция. А эмоции делают людей уязвимыми. Он знал это лучше, чем кто-либо. Он сам научился подавлять их, прятать за слоями холодного расчёта, превращать в инструмент, а не в слабость. Но Сойка, судя по всему, позволяла себе быть другой. И это было... интересно. Он не привык доверять эмоциям - ни своим, ни чужим. Но Сойка была исключением. Она выбивалась из всех его расчётов, из всех схем, которые он так аккуратно выстраивал. Она была живой, непредсказуемой, опасной и, возможно, именно это делало её такой притягательной.

- Наши наблюдатели зафиксировали, - продолжал Штерн, - что она направилась к шлюзу, но на полпути остановилась у старого КПП. Простояла там почти час. Одна.
- Одна? - переспросил он, и в голосе его прозвучала не столько тревога, сколько тихое любопытство. - Не с Коваль?
- Нет, - ответил Штерн. - Коваль в это время находилась в своём кабинете. Сойка стояла у шлюза и смотрела в темноту. Потом развернулась и ушла в сторону особняка.

Воронов снова посмотрел на карту, но теперь он видел не линии - он видел её. Женщину, которая стояла на границе между двумя мирами и смотрела в пустоту, пытаясь разглядеть в ней ответ. Он почувствовал что-то похожее на уважение - не к её силе, а к её способности быть одной, не нуждаясь в чужом присутствии.

- Но вот что важно, - добавил Штерн, и его голос стал чуть напряжённее, - на следующее утро она начала действовать. Жёстко. Её люди патрулируют Предзонник с удвоенной силой. Наших наблюдателей вытеснили с позиций у склада. Один из агентов попытался проникнуть в посёлок под видом сталкера - его избили и оставили у дороги с запиской.
- Что в записке? - спросил он, и голос его прозвучал глубже, чем обычно.
- Два слова: «Не лезь».

Он медленно улыбнулся - не широко, не открыто, а так, как улыбаются, когда чувствуют, что мир становится чуточку сложнее, чем они привыкли думать. Улыбка была холодной, почти неуловимой, но в ней было что-то, чего Штерн раньше не видел: восхищение. Смешанное с предчувствием, что эта женщина будет не просто противником, а чем-то большим. И он чувствовал, что эта женщина становится для него чем-то большим, чем просто противником. Она становится загадкой, которую он хочет разгадать. Или, может быть, соперником, которого он хочет понять. Или, может быть, кем-то, кого он хочет увидеть в своей игре, даже если это будет стоить ему всего.

- «Не лезь», - повторил он. - Лаконично. В духе Барона. Но она превзошла его. Барон действовал бы жёстче, он бы не оставил агента в живых. А она оставила. Зачем? Чтобы передать сообщение. Чтобы я прочитал эти два слова и понял: она не боится. Она не прячется. Она стоит и смотрит мне в лицо.

Он снова повернулся к карте. Его пальцы, ещё секунду назад лежавшие на краю стола, медленно скользнули по линии периметра - нежно, будто он касался не бумаги, а кожи любимой женщины, не границы на карте, а нити ее судьбы. Движение было плавным, гипнотическим, как будто он пытался стереть эту черту, сделать её менее чёткой, менее беспощадной, дать себе иллюзию, что мир не разделён на «своих» и «чужих», а лишь переплетён в бесконечном узоре, который он ещё не научился читать. Потом его пальцы остановились, и он медленно, с осторожностью, снял одну из кнопок - ту, что обозначала пост у старого шлюза. Он держал её в пальцах, чувствуя холод металла, и на мгновение замер, словно взвешивая её значимость. А затем, без лишней спешки, положил её на стол. Металл глухо стукнулся о дерево, и этот звук прозвучал в тишине как приговор - не для поста, не для карты, а для него самого. Как напоминание: границы существуют только до тех пор, пока мы в них верим.

- Какая женщина, - прошептал он, и голос его стал тише, интимным, будто он говорил не с Штерном, а сам с собой, с той частью себя, которая ещё умела восхищаться чужой смелостью. - Ты понимаешь, Штерн? Она одна, без Барона, без Братства, без Коваль и она всё равно наносит удар. Не для того, чтобы победить. Для того, чтобы показать: она здесь. Она не сдалась.

Он замолчал, и его взгляд снова упал на карту, но теперь он видел не линии - он видел её. Сойку, стоящую на краю, готовую идти до конца, даже если этот конец будет её собственным. Она не была похожа на тех, кого он встречал раньше. Она была живой - слишком живой для этого мёртвого мира, слишком настоящей для игры, в которую он привык играть. И в этом была её опасность. Он не мог понять, что именно привлекало его в ней. Её сила? Её решимость? Или, может быть, та уязвимость, которую она так тщательно прятала за слоями стали и перстнем Барона? Он хотел узнать её настоящую. Не ту, которая носила пальто Барона, а ту, которая стояла у старого КПП одна, в сером полумраке, и смотрела в темноту, пытаясь разглядеть в ней ответ.

- Она могла бы быть моей, - тихо добавил он, и в голосе его прозвучала странная смесь сожаления и предвкушения. - Не как союзник. Не как противник. А как… как равная. Та, кто не боится идти до конца. Та, кто не нуждается в приказах. Та, кто сама выбирает свой путь.