Начал писать новую главу.

Начал писать новую главу. Она сложная.

Не только потому что я пытаюсь держать себя в 16+ — без прямых сцен, только намёки, звуки за дверью, лица, на которых уже ничего не отражается. Это технически сложно: показать боль, не показывая её.

Но ещё и потому что это тяжело писать эмоционально. Ты погружаешься в мир, где боль — это норма. Где даже слёзы — роскошь, которую нельзя себе позволить.

Вот начало.

В полумраке вечернего солнца, что сочилось сквозь высокие стрельчатые окна, по коридору бесшумно скользил дворецкий. Каждый его шаг был выверен до миллиметра: он огибал половицы, предательски норовящие взвизгнуть под тяжестью башмаков, и ступал лишь на верные, глухие участки старого пола. У двери в хозяйский кабинет он замер, чуть склонив голову. Из-за плотной створки доносился женский плач — сдавленный, с надрывными всхлипами и стонами, которые невозможно было удержать, как ни кусай губы.

Дворецкий негнущимся движением поправил накрахмаленные манжеты, тронул уголок рта в подобии улыбки и бесшумно двинулся дальше продолжать вечерний обход. Ровно через пять минут дверь кабинета приоткрылась. Из неё показалась горничная — она держалась за косяк, словно он один удерживал её на ногах. Взгляд её был пуст, щёки мокры от слёз, но лицо ничего не выражало. Она прикрыла за собой дверь и, не отпуская ручки, будто боясь, что кто-то изнутри дёрнет её обратно, прижалась лбом к холодной поверхности. С ресниц сорвалась капля, упала прямо на побелевшие костяшки, и в тишине коридора прозвучал едва слышный шёпот:

— Когда это закончится… Папа… забери меня…

Горничная разжала пальцы, торопливо смахнула влагу тыльной стороной ладони и, опустив голову, зашагала к лестнице на первый этаж. На повороте ей повстречался дворецкий. Она прошла мимо, не поднимая глаз, но он окликнул её — голос мягкий, вкрадчивый.

— Анастасия, у тебя всё хорошо?

Она остановилась, застыла на несколько долгих мгновений, затем медленно развернулась к нему. На лице уже сияла улыбка — широкая, тёплая, без единого следа недавней боли.

— Господин Мортимер, у меня всё прекрасно, — прозвучало ровно, как заученная фраза.

— А хозяин доволен? — в голосе дворецкого послышалась лёгкая, почти неуловимая насмешка.

Пальцы горничной сжались в кулаки, но улыбка даже не дрогнула.

— Конечно… хозяин всем доволен.

— Замечательно. Благодарю вас за службу, — кивнул дворецкий и, не оборачиваясь, зашагал дальше по своим делам — так же неслышно, так же плавно.

Горничная проводила его взглядом и, когда он скрылся за поворотом, прошептала сквозь зубы с такой горечью, что воздух вокруг, казалось, стал холоднее:

— Мексидо…

Она двинулась дальше, спустилась в просторный холл особняка, где вечерний сумрак сгущался под высоким сводом, и, прижавшись спиной к тёплому камню в тёмном углу возле лестницы, медленно сползла на пол. Слёзы хлынули с новой силой, беззвучно, но с такой болью, что плечи ходили ходуном.

— Папа… — вырвалось сквозь рыдания, глухо и надрывно. — За что ты отдал меня сюда…

И в этот миг её прервал отчётливый, требовательный стук в парадную дверь. Горничная вздрогнула, замерла, затем поспешно встала, оправила юбку, обтерла лицо ладонями и, стараясь ступать твёрже, направилась к выходу. Она отодвинула засов, распахнула тяжёлую створку — и застыла на пороге, не веря собственным глазам.