Художник должен быть свободен.

Художник должен быть свободен в первую очередь материально. Думал про себя Густав бредя во тьме проулка, петляя во внутренних дворах колодцах, старой части города. Лампы тут горели тусклее, чем на центральных улицах, кое-где в пустых прогалинах плафонов их и вовсе не было. Поплутав еще немного, в недрах причудливой парадной с междомовым переходом, он замер у входной двери. Переступил с ноги на ногу, потер кончик носа и наконец, нажал звонок.

Дверь, старая, облупившаяся настолько, что казалось рябой, за такими дверьми обычно скрывались квартиры-футляры с длинным узким коридором, общими санузлом и кухней, отворилась. 

За ручку держалось юное прекрасное создание лет семи-восьми с бледно-мраморной кожей, будто под ней не было вен, будто бы её никогда не трогала розовизна или не пролегали легкие голубые тени в складках.

Густав отмер, почувствовав, что излишне долго смотрит на ребенка и попросил позвать Филиппа, своего потенциального заказчика. Впустив гостя, малышка затворила дверь, взяла его руку и робко, но сильно, неожиданно сильно, для такой нежной девочки, потянула за собой вглубь коридора. 

Преодолев густую долгую тьму они вышли на кухню. Единственным источником света тут был крошечный ночник поставленный в центре стола у стены на манер свечи и проливающий так же мало света. Усадив посетителя, длинноволосое дитя ускользнуло во мрак кухонного гарнитура, к едва различимой раковине. Тонкие бледные руки начали свой неторопливый танец. Наполнили чайник водой, щелкнули кнопкой нагрева, никакого индикатора. Немного дрожат как будто её знобит, когда тянется вверх за сахаром и заваркой. Звякнула ложка о край чайничка. Бурление закипающей воды наполняет пространство грубым шумом все громче и громче, до щелчка, до невозможности, и еще немного после. Чай налит и подан, он более сладкий чем крепкий. 

Выпив чашку, более из приличия нежели от желания, Густав поблагодарил милую хозяйку. Её длинные светлые волосы шелохнулись при наклоне головы. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, цвет волос стал различим. Густав вновь вернулся к вопросу о местонахождении заказчика, и если он вышел, то как скоро планирует вернутся, ему хотелось бы получить аванс и как можно скорее приступить к работе.

Опустив взгляд девочка внимательно выслушала, затем вышла из кухни, и из тьмы коридора донеслось шуршание. Вернулась, нежная как цветок лилии, держа в руках большой фотоальбом. Чуть помедлив обошла Густава, отвела его руку и забралась на колени, пристроив поудобнее на краю стола свою увесистую ношу. В альбоме оказались портреты, разных размеров и форм. Некоторые были овальными на маленьких кусочках древесины, другие на картонных основаниях, и квадратные, и причудливо угловатые, на некоторых она была изображена одна, на других с высоким излишне стройным мужчиной. 

Один портрет был особенно изящно и живо выполнен. Густав подался вперед силясь разглядеть детали в тусклом свете. Прелестное дитя осталось недвижимым и лишь слегка повернуло голову к нему, по коже пробежал холодок, то ли от прохлады её дыхания, то ли от её кожи, перед ожогом боли. Будто кошка впилась ему в шею и держала его крепко. Силясь сбросить с себя Густав вскинулся. Руки её держали спинку стула, а стопы ног уже были за перекладиной объединяющей ножки. Его сил не хватило на то чтобы встать. В ушах стоял шум, как от  потока быстро бегущего по стремнине, становилось прохладно. Все холоднее и холоднее, его начало знобить, подкралась сонливость, руки и ноги становились ватными, зрение помутнело, веки предательски слипались и в итоге свет ночника померк…

Малышка разжала челюсть. Альбом с портретами лежал на полу. В дверном проеме сложив руки на груди стоял только, что вернувшийся в дом Филипп. Он смотрел с укоризной на открывшуюся ему картину. Кроха подняла на него глаза, на них уже навернулись алые капли слез, взгляд полный обиды и упрямства сверлил и обжигал. Некоторое время она продолжала смотреть, но в итоге сдалась и потупив взор нежно и ласково прильнула к нему, пряча розовые щечки в его бледных руках. Сама робость она вся была цвета слоновой кости и теплая, почти горячая. Филипп сдался, это уже слишком. Как и раньше бывало, прощупал пульс гостя, тот еще чувствовался и принялся убираться за своей милой дамой, оказывая первую помощь несчастному. Пока она, проскользнув в коридор, скрылась в одной из комнат и оттуда, через мгновение, донеслись звуки патефона и еле слышный шелест книжных страниц.