Итака Одиссея

Вокруг имени Одиссея в последние недели снова поднялся гул.

Причина, конечно, в Кристофере Нолане и его будущем фильме... Архетип героя, масштаб постановки, достоверность доспехов, выбор актёров, верность Гомеру или дерзость авторского прочтения, — всё это заполняет ленты и чаты, и почти в каждом обсуждении проскальзывает одно и то же.
Между тем Одиссей остаётся для меня, пожалуй, самым любимым и самым противоречивым образом за всю историю литературы. И он, по-моему, в полной мере раскрывается совершенно не там, где принято искать.

В массовом воображении Одиссей часто застревает в фигуре хитроумного стратега. «Человек, придумавший троянского коня» / «Человек, обманувший циклопа Полифема» / «Человек, проплывший мимо сирен»… Да, безусловно, почти супергеройская биография.
Мне такое прочтение всегда казалось плоским до несправедливости.
Если убрать весь этот грохот — циклопов, шестиголовых чудовищ, мешки с ветрами, — остаётся… что? Главное. Совсем другой Одиссей. Тот, чья драма разыгрывается внутри.

Одиссей проклят.
Причём проклят чем-то безумно странным: тоской по «несовершенному дому». По острову, который не блещет богатством, где быт суров и где его ждут отнюдь не в безупречных обстоятельствах. Его дом — это место, которое почти разрушено его отсутствием. Место, где жена двадцать лет удерживает осаду из женихов, где сын вырос без него, где хозяйство расхищается, а память о нём самом уже полумифична. Его Итака действительно несовершенна. Она потрёпана временем, как и он сам. И да, именно в это несовершенство он стремится с такой невыносимой силой.

Стоит понимать, что в рамках мифа ему предлагается буквально бессмертие в награду за все его странствия. Вот только Одиссей предпочитает смертного человека смертному человеку, тленное и скудное — вечному и прекрасному. Он выбирает Пенелопу, которая стареет, которая, возможно, уже не любит его прежней любовью, которая могла его забыть. Он выбирает сына, который вырос в чужого, жёсткого и незнакомого мужчину. Вопреки раю, он выбирает дом, где ему придётся заново доказывать, что он хозяин, муж, отец… (какие-то совершенно есенинские мотивы, не находите?.. Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою!»)

Можно сказать, что вопреки вечному возвращению он выбирает линейное угасание.

Так сложилось, что этот образ много лет со мной, и однажды он пророс стихами. Завершу с вашего позволения ими этот пост.

Опять в висках гудит прибой.
И тень оливы льнёт к порогу,
Уже молю любого бога —
Вернуть меня скорей домой!


Там берег в пене из седин,
Скупой песок да крик вороний,
Там жизнь зажата меж ладоней,
И я — старик, не господин…


Я столько видел на пути,
Что в пору памяти не верить:
И пасти скал, и жертвы Зверю,
И звёзды, падавшие в ил.


Меня звала к себе волна!
Шепча бессмертие ночами;
Наяды белыми плечами
Касались сонного чела.


Я слышал ночью плеск сирен,
Тяжёлый, как чужая жалость,
И море сладостно сжималось
Вокруг измученных колен.


Но! Всякий раз сквозь монстра рык,
Чрез медь заката над кормою
Мне чудился далёкий, хмурый
Итакский каменный родник.




Душа так сильно захотела
Туда, где всё наоборот;
Где время движется вперёд!
А не кружит остервенело.


Где день короче иногда,
Чем обещали накануне,
Где люди грезят в полнолуньях,
И ошибаются всегда.


Где сын уже почти чужой,
Высокий, жёсткий и плечистый,
Посмотрит с горечью лучистой
На запоздалого отца...


И я войду не как герой,
Не как любимец Громовержца. –
Усталый человек, чьё сердце
Солёной выжжено средой…


***


И вот уже светлеет даль,
И мачта вздрагивает хлипко,
И сердце делает ошибку,
Приняв волненье за печаль.


Настанет вечер голубой.
Лодчонка встанет у причала,
Как будто жизнь не исчезала
За бесконечностью воды.


Я лягу в землю, где рождён,
Под бедным деревом оливы,
И стану пылью молчаливой,
От всех скитаний отрешён...


А море будет шелестеть.
Как шелестело до рожденья,
Не различая поражений,
Побед, поклонов или встреч…




И, может, где-нибудь теперь,
В вагонах позднего экспресса,
У мутноватого окна,
Где ночь кричит от фонарей,


Какой-то человек без сна,
Смотря на дождь и путь ничей,
Поймёт внезапно с содроганьем:


Что он – такой же Одиссей.





Давно в висках затих прибой,
И тени уж не льнут к порогу.


Благодарю тебя, о Боже,
Что возвратил к себе домой.