Когда заставка пошла не по плану.

Зазывающий плакат возле кинотеатра честно бил по слабым местам человека:

Премьера!
Впервые на экранах!
Шедевр Голливуда!
3D-эффект!
Спешите!

Я, конечно, человек взрослый и серьёзный, поэтому сначала прошёл мимо.

Потом вернулся.

Планы у меня были, но, если честно, не такие уж и срочные. Мир без меня пару часов как-нибудь продержится.

Я подошёл к кассе и взял билет на последний ряд по центру. Потому что если уж смотреть шедевр Голливуда, то с позиции человека, который контролирует весь зал и может вовремя осудить чужой смех.

Какой фильм без попкорна? Никакой.

Поэтому через пять минут я уже шёл в зал с большим ведром попкорна и большой колой, чувствуя себя не зрителем, а официальным представителем кинематографической культуры.

Зал постепенно заполнялся. Люди шумели, смеялись, шуршали пакетами, громко отпивали колу через трубочки. В воздухе стояла атмосфера веселья и предвкушения чего-то необычного.

Но на экране почему-то не было привычной рекламы.

Ни трейлеров.

Ни предупреждения выключить телефон.

Ни той рекламы, где человек с идеальными зубами рассказывает, что ипотека — это почти счастье.

Вместо экрана висели тяжёлые красные бархатные портьеры.

Зал это заметил не сразу.

А потом свет резко погас.

И всё стихло.

Не просто стало темно. Темнота будто упала сверху тяжёлым одеялом и придавила зал к креслам.

Первые секунды длились вечность.

Кто-то в первом ряду перестал жевать.
Кто-то в середине зала медленно убрал руку из ведра с попкорном.
Кто-то очень осторожно попытался допить колу через трубочку, но понял, что сейчас любой звук может стать последним в его жизни.

Из оркестровой ямы вдруг высунулась седая голова дирижёра.

Он оглядел зал, посмотрел на закрытые портьеры, потом куда-то за сцену и тихо спросил:

— Простите… нам сейчас величие играть или уже тревогу?

Кто-то из темноты шикнул.

Дирижёр исчез обратно.

Музыка началась неуверенно.

Сначала торжественно.

Потом чуть сбилась.

Потом снова собралась, будто сама себе сказала: нет, держимся, мы всё-таки Голливуд.

Портьеры начали медленно разъезжаться.

И тут все поняли: никакого обычного 3D не будет.

Потому что за портьерами было не кино.

Там было круглое золотое окно.

А внутри сидел лев.

Настоящий.

Большой. Благородный. Страшный.

С гривой, в которой можно было спрятать половину бюджета фильма и ещё пару неудачных сценаристов.

Он смотрел в зал так, будто лично собирался проверить билеты.

Зубами.

Зал вжался в кресла.

Лев набрал воздуха.

Музыка торжественно поднялась.
Золото засияло.
Момент стал таким важным, что даже попкорн, кажется, перестал быть кукурузой и стал частью истории кино.

Лев открыл пасть.

И в самую пиковую секунду откуда-то снизу раздалось:

— Плюмп.

Лев завис.

Музыка тоже зависла, но очень профессионально: скрипка потянула одну ноту так, будто пыталась незаметно уйти домой.

Лев медленно опустил глаза.

Потом посмотрел вправо.

Влево.

Вниз.

Никого.

Из-за нижнего края золотой рамки донёсся испуганный шёпот:

— О-ла-ла.

Лев нахмурился.

Зал перестал дышать.

Он снова набрал воздуха. Теперь уже серьёзно. Не для заставки. Лично.

Дирижёр снова осторожно высунулся из ямы, поднял палочку и прошептал музыкантам:

— Рык номер два. Очень страшно. Без самодеятельности.

Музыка снова поползла вверх.

Низкие трубы загудели.

Барабан приготовился умереть героически.

И тут мужчина в первом ряду, забыв от страха, что стакан уже пустой, сделал глоток через трубочку.

Хррррр-пшшш-хлюп.

Звук разнёсся по залу так громко, будто его специально записали для IMAX.

Лев резко перевёл взгляд на виновника.

Мужчина побледнел и, кажется, мысленно переписал завещание на человека, который сидел дальше от прохода.

Лев медленно поднял лапу.

Ещё секунда — и он выпрыгнул бы из рамки прямо в первый ряд.

Но тут снизу высунулась маленькая жёлтая голова в очках.

— Ба-на-на?

Лев замер.

Лапа осталась в воздухе.

Дирижёр высунулся из ямы в третий раз, посмотрел на миньона, потом на льва, потом на партитуру и растерянно спросил:

— Это у нас теперь комедия или всё ещё смерть?

Ему никто не ответил.

Следом за первой жёлтой головой вылез второй миньон. Потом третий. Потом четвёртый не вылез, а выкатился боком, потому что кто-то снизу явно использовал его как ступеньку.

Первый миньон тут же схватил поднятую львиную лапу и начал делать маникюр.

— Тулалито ти амо!

Подпилил коготь.

Подул.

Посмотрел на свет.

Недовольно покачал головой.

Достал крошечную пилочку и продолжил с видом мастера, которому достался сложный клиент перед очень важной свадьбой.

— О-о-о. Лапа люкс. Бабой.

Лев смотрел на свою лапу.

Потом на миньона.

Потом снова на лапу.

Он явно не знал, имеет ли право царь зверей отдёрнуть лапу посреди маникюра.

Музыка в этот момент пыталась оставаться грозной, но флейта предательски перешла на что-то похожее на детский утренник.

Дирижёр тихо постучал палочкой по пюпитру:

— Флейта, мы не в цирке.

Флейта виновато замолчала.

В это время второй миньон забрался льву на плечо с расчёской размером с весло.

Он сунул расчёску в гриву и сразу застрял.

Подёргал.

Не вышло.

Подёргал сильнее.

Лев медленно повернул на него один глаз.

Миньон улыбнулся так, как улыбаются только существа, которые уже всё испортили, но ещё надеются, что это часть плана.

— Хе-хе. Волоса капут.

Он позвал ещё двоих.

Те прибежали, ухватились все вместе и потянули так, будто вытаскивали трактор из болота.

Грива натянулась.

Лев натянул терпение.

Оркестр тоже натянул терпение, но виолончель не выдержала и издала такой жалобный звук, будто ей самой стало стыдно за происходящее.

Расчёска вылетела с хлопком.

Миньоны покатились по полу.

Грива льва поднялась дыбом и стала похожа на одуванчик, которому сообщили плохие новости из налоговой.

Зал ахнул.

Один ребёнок в первом ряду прошептал:

— Мама, он теперь красивый?

Мама закрыла ему рот ладонью.

Третий миньон уже стоял рядом с баллоном лака размером с огнетушитель.

— Пшик?

Другие замахали руками.

— Но-но-но!

Он подумал.

Очень глубоко.

Почти секунду.

— ПШИК!

Белое облако накрыло льва, рамку, музыку, дирижёра и первые два ряда.

Из ямы донёсся кашель.

— Кто распылил в оркестр?!

Когда дым рассеялся, грива стояла идеально.

Слишком идеально.

Такой причёской можно было ловить радиостанции, спутниковое телевидение и, возможно, сигналы с других планет.

Лев больше не выглядел как царь зверей.

Он выглядел как царь зверей, которого готовят к конкурсу красоты против его воли.

Четвёртый миньон стоял сбоку с табличкой:

РЫЧАТЬ ЗДЕСЬ

Но держал её вверх ногами.

Он заметил ошибку, перевернул табличку и гордо улыбнулся.

Теперь вверх ногами стоял он сам.

— Та-да!

Дирижёр посмотрел на это, закрыл партитуру и тихо сказал:

— Я не учился для такого.

Лев больше не рычал.

Он просто смотрел в зал с выражением: “Я увольняюсь из символов величия”.

Миньоны, наоборот, были в восторге.

Один хлопал.
Другой фотографировал льва на тапок.
Третий зачем-то чистил ему зубы щёткой, стоя по пояс в пасти и деловито бормоча:

— Зуба чиста. Куса опасна. Всё нормаля.

Лев медленно закрыл пасть.

Щётка осталась торчать между зубами.

Миньон посмотрел на щётку.

На льва.

На зал.

— Упс.

Оркестр замолчал.

Дирижёр поднял голову:

— Это пауза по сценарию или мы все сейчас погибнем?

И тут сверху раздался скрип.

Все подняли головы.

Над золотой рамкой качалась огромная надпись:

THE END

Один миньон радостно замахал ей рукой.

— Привета, конеца!

Второй достал блокнот и важно отметил:

— Плана-мана лябота.

Дирижёр снова открыл партитуру, увидел пустую страницу и спросил в темноту:

— Финал играть торжественный или эвакуационный?

Трос оборвался.

Надпись рухнула вниз.

БАХ.

Она накрыла льва, золотую рамку, расчёску, лак, зубную щётку, табличку “РЫЧАТЬ ЗДЕСЬ” и всё мировое кинематографическое величие.

Пыль.

Тишина.

Оркестр выдал последний звук.

Не музыку.

Скорее коллективное “ой”.

Зал не двигался.

Потом буква T медленно шевельнулась.

Сначала все подумали, что это спецэффект.

Потом из-под неё вылезла львиная лапа.

Настоящая.

Большая.

С идеально подпиленными когтями.

Лапа нащупала пол.

Поцарапала его один раз.

Второй.

Потом из-под надписи показалась львиная морда.

Приплюснутая. Злая. С зацементированной лаком гривой, пеной у пасти и таким выражением, будто он только что прочитал отзывы критиков.

Зал понял всё одновременно.

И бросился бежать.

Но не красиво, как в фильмах-катастрофах.

А по-настоящему: с криками, ведрами попкорна, колой, потерянными очками и одним мужчиной, который пытался убежать, не выпуская трубочку изо рта.

Кто-то перепрыгивал через кресла.

Кто-то застрял между рядами, потому что не хотел бросать начос.

Одна женщина бежала к выходу, но на полпути вернулась за сумкой, строго посмотрела на льва и сказала:

— Я сейчас!

Лев рыкнул.

Не заставочно.

Обидно.

Так рычит артист, которому обещали главную роль, а сделали маникюр, укладку, чистку зубов и уронили на голову финальные титры.

Оркестр в яме наконец понял жанр и приготовился играть что-то среднее между погоней, похоронами и рекламой цирка.

Дирижёр взмахнул палочкой.

Все ждали тревожную классику.

Ну, хотя бы что-то из пятой симфонии Бетховена.

Но вместо этого оркестр почему-то грянул музыку из заставки “Звёздных войн”.

Та-да-да-дааам!
Та-да-да-да-да-да-дааам!

Зал на секунду перестал бежать.

Даже лев застыл.

Из-за левой кулисы, тяжело дыша в маску, начал выходить Дарт Вейдер.

За ним — охрана.

Очень серьёзная.

Слишком серьёзная для сцены, где льву только что сделали маникюр, укладку, чистку зубов и уронили на голову THE END.

Кто-то из зала закричал:

— Стойте! Это вторая серия!

Дарт Вейдер замер на полшага.

Лев медленно повернул к нему голову.

Очень медленно.

Так, как поворачивает голову существо, у которого осталось две секунды терпения, одна зубная щётка во рту и полная ненависть к шоу-бизнесу.

Дирижёр посмотрел на льва.

На Вейдера.

На охрану.

На миньона, который уже пытался отполировать шлем Вейдера рукавом.

И за эти три секунды постарел лет на восемь.

Лысеющий на ходу, он вылез из ямы почти целиком, замахал палочкой и заорал:

— Вы не в том зале выступаете! Уходите! И звоните Солу!

Оркестр послушно попытался свернуть “Звёздные войны” обратно в Бетховена.

Получилось что-то такое, будто космический корабль врезался в рояль.

Миньоны были в восторге.

Один уже тащил Вейдеру расчёску.

Второй показывал ему табличку:

ДЫШАТЬ ЗДЕСЬ

Третий стоял перед львом и успокаивающе хлопал его по носу:

— Но-но-но. Киса, стопа. Космоса мимо.

Лев рыкнул.

Вейдер молча развернулся.

Охрана развернулась вместе с ним.

Оркестр вздохнул с таким облегчением, будто его только что не съели по профсоюзной линии.

А дирижёр, не опуская палочки, прошептал музыкантам:

— Всё. Играем эвакуацию. Без космоса.

Музыка сорвалась в панику.

Скрипки бежали первыми.

Трубы догоняли.

Барабан вообще не понял, куда все побежали, и бил куда придётся.

Миньоны радостно засуетились.

Один пытался засунуть льва обратно под надпись.

Второй махал залу, будто провожал гостей после удачной вечеринки.

Третий выскочил к проходу с маленьким фонариком и показывал людям направление к выходу, но каждый раз в разные стороны.

— Туда! Нет, туда! Ой, сюда! Бабой!

Четвёртый миньон пытался успокоить льва, гладил его по носу и что-то быстро объяснял на своём языке с такой уверенностью, будто лев сам виноват, что неправильно лежит под титрами.

Лев не соглашался.

Очень громко.

Я тоже поднялся.

Не резко.

Достойно.

Ну, насколько можно достойно идти к выходу с ведром попкорна, в котором лежит чужая зубная щётка.

Возле двери я обернулся.

На сцене лев пытался выбраться из-под THE END.

Миньоны снова его причёсывали.

Один уже ставил рядом табличку:

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Но тоже вверх ногами.

Дирижёр вылез из ямы по пояс, посмотрел на зал, на льва, на табличку, на убегающих людей и устало спросил:

— То есть на бис не играем?

Я вышел из зала, посмотрел на афишу и вздохнул:

— Эх… Почему не сказали, что это короткометражка?

Потом подумал, стряхнул с куртки конфетти и добавил:

— Ну хоть с 3D не обманули.