Как надо писать (отрывок автора Р. М. Новик)

Дела, как оказалось, сами шли навстречу. И приятного в них было мало.
Наша  работа в целом малоприятна: брожение среди теней с риском пропасть в  безвестности редко кого привлекает. Но сюда добавляется ещё отношение  людей, с делом не связанных. Их косые взгляды, шептания за спинами, их  нежелание подходить ближе, чем на десяток метров придают специфический  вкус нашему с ними взаимодействию. Мы вроде бы их охраняем, расчищаем  дороги, выполняем их личные просьбы там, куда они боятся сунуться, но в  ответ (помимо оплаты) вместо благодарности — презрение, брезгливость и  даже ненависть. Потому в наш строй становятся люди, которым идти больше  некуда. У каждого своя боль, своя трагедия. По большей части, среди  нашего общества укоренилось негласное правило — не спрашивать. Здесь не  важно, кем человек был раньше: каторжником или законопослушным, нищим  или аристократом — его жизнь начинается заново. И только от него  зависит, что он в эту новую жизнь принесёт.
У нашей работы нет  определённого названия. Сложно давать название тому, что повсеместно  пытаются не замечать. Помимо оскорбительных, самое распространённое  взято из регулярных войск — “разведчик”. Обманчивая, нелепая попытка  словом скрыть его суть: слыша “разведчик”, все и так всё понимают. Мы не  добровольческий корпус — мы последнее пристанище. Власть позволяет нам  быть только потому, что никто другой с проблемой не справляется. Сюда  никто не стремится ради заработка — сюда бегут от крайности. Но  встречаются и довольно интересные натуры, которые приходят ради острых  ощущений. Только обратной дороги потом уже нет.
Хотя кто-то пытается  вернуться в люди. Многие в нашей среде не приживаются: видеть то, что  видим мы, испытывать то, что мы испытываем, отказываться от всего, что  нормально для обычного человека — да ещё под гнётом отчуждения — тут и  жизнь невольника может показаться сказкой. “Отказники” пытаются менять  дом, уезжая туда, где о них не знают, селятся на отшибах, что иронично,  продаются в рабство. Но связь с природой, навыки и страхи, приобретённые  во время вылазок — всё равно их в какой-то момент выдают. Редко кто при  этом вырывается живым — их обычно убивают по-тихому, чтобы не разводить  шум. Но мне приходилось видеть таких людей. Их брезгают даже избивать —  просто отталкивают палками от дверей и ворот, как чумную заразу. И  счастье, если прилетит меткая стрела или кто-то удачно кинет камень —  так их бренность и заканчивается. В этом есть своя правда: человек,  который не может пристроиться даже среди нас — вряд ли способен выжить  вообще. Отбор всегда жесток к самым слабым, он имеет свои правила и  закономерности — и я это принимаю.

Но чего я никогда не приму, это жестокость без причины. И уж тем более к любому из моих ребят.
Непонятная  толкотня с обратной стороны лагеря привлекла внимание, когда я  спустился с возвышенности и направился к нашей стоянке. Но мне хватило  всего пары секунд, чтобы определить: на моего напали. Четвёртый —  взрослый парень, который в отряд пришёл вслед за отцом, всегда спокойный  и миролюбивый — склонившись, держался за голову. А напротив —  мальчишка, сильно младше Четвёртого, замахнулся чем-то в угрожающей  позе. Этого было достаточно, чтобы я рванул прямиком через лагерь,  наплевав на всякие условности. Все, кто попадался на пути, в ужасе  отскакивали в стороны, только бы случайно не коснуться. Вслед полетели  сдавленные ругательства, но я как будто не расслышал. Я пёр тараном,  видя перед собой только одну цель — мелкого засранца, который рискнул  навредить моему бойцу.
Висок сверлили напряжённые взгляды соратников,  ждущих отмашки. Один жест — и в землю уткнутся все, кто лишний раз  моргнёт, независимо от пола и возраста. Мои ребята церемониться не  станут. Понимаю их чувства, но демонстрации силы и власти пока в планы  не входили. А вот поставить на место — вполне.
И совсем кстати под  рукой оказались камешки гравия. Те самые, что несколько минут назад  тепло светились у меня в ладони. Обычно гретые камни мы используем как  щуп, проверяя активность теней. Но сейчас один из них метко полетел в  затылок мальчишки. Тот вскрикнул и схватился за ушибленное место. Не  сбавляя скорости, я метнул по руке второй, вызвав крик посильнее и  вынудив обернуться.
Мы встретились глазами, и я остановился, в  ожидании перекатывая камешки пальцами. Какой полетит следующим? Или у  мелкого хватит ума свалить? Как странно, что за него, за ребёнка, никто  из взрослых не вступался — жались поодаль в испуге, но не решались даже  открыть рот. Я так и стоял посреди телег и всякого их хозяйства, как  медведь в деревне, от которого народ разметался по домам. Мой взгляд был  прикован к мальчишке и ловил каждое мелкое движение. Идея нападать на  патрульного ему в голову пришла неспроста. Кто-то определённо науськал.  Он дёрнулся вниз, но я не стал опускать взгляд, за чем именно — третий  камень вписался аккуратно в его грудину, вырвав из неё сдавленное “ххы”.  Теперь пару деньков будет вспоминать меня при каждом вздохе.
Я мог  так продолжать до тех пор, пока не забью его до обморока. Толк в пытках я  знал. Повредить руку так, что навсегда забудет, как ею пользоваться;  разбить черепушку, чтобы до конца жизни мучили головные боли — мягких  способов заставить страдать и помнить в арсенале много. И мне плевать,  сколько ему лет: угроза возраста не имеет — на моих глазах дети били не  менее жестоко. Но я его жалел. Сдерживал заказ: всё-таки, мы здесь,  чтобы охранять этих людей, а не воевать с ними. Но в качестве острастки,  наверное, стоило пришибить мальчишке что-нибудь ещё — он упорно не  желал сбегать. Эх, такого бы да в наш отряд…
— Грязь, зараза, — выплюнул он, злобно глядя сквозь патлы.
Я  тяжело вздохнул. Это уже походило на прямой вызов. Сопляк бездумно  рвался играть по-крупному. Его даже не смущали габариты противника.  Неужели не боялся, что я откручу ему голову? Поигрывая очередным  камешком, я задумчиво выбирал на тщедушном тельце следующее место, в  которое он полетит.