Роман «Полдень-джаз» – отрывок

До девяностого года всё шло по плану: четвёртый курс музыкального училища Лёша окончил в Гнесинке. А дальше «система» дала сбой. 

К вступительным экзаменам в Институт имени Гнесиных он подошёл слишком самоуверенно. В Одессе Лёша привык к тому, что его считали особенным — талантливым, ярким и подающим надежды. В Москве же быстро выяснилось, что таких «особенных» здесь целое училище, и он среди них далеко не лучший. Конкурс на джазовое отделение был таким, что его подготовки оказалось недостаточно, и он не поступил, не добрав всего два балла.

Для Лёши это стало ударом куда более болезненным, чем он готов был признать. Внешне он делал вид, что ничего страшного не произошло, что подаст документы снова, что всё ещё впереди, но внутри эта неудача сидела занозой. Особенно потому, что после этого провала ему пришлось возвращаться в Одессу ни с чем.

Осенью его призвали в армию. Лёша уже успел смириться с мыслью, что следующие два года придётся вычеркнуть из музыки, но в военкомате быстро зацепились за диплом Гнесинского училища. Пианист, ансамблевый опыт, чтение с листа — такой набор в армии тоже был на вес золота. После короткого прослушивания при Доме офицеров его распределили не в строевую часть, а в ансамбль песни и пляски Одесского военного округа.

Служба от этого не становилась курортом: присяга, казарма, наряды, устав — всё было как у всех. Но при этом оставались репетиции, концерты, разъезды и инструмент, за который он мог садиться почти каждый день. 

Осенью девяносто второго Лёша демобилизовался и вернулся домой. Правда, страна, которой он давал присягу, к тому времени уже не существовала — как в прямом, так и в переносном смысле.

Домой к маме Лёша приехал внезапно, сюрпризом. Нина открыла дверь — и едва не рухнула в обморок, увидев на пороге уже не мальчика, а взрослого юношу в форме. Лёше было двадцать один, и после армии он выглядел возмужавшим и более зрелым, хоть и отслужил не в казарменной муштре, а при ансамбле. Высокий, стройный, атлетически сложенный — он был всё больше похож на своего отца, о чём Нина так и не решилась ему сказать. После того как она обнаружила кубинский флаг в мусорном ведре, ей стало ясно: эта тема для сына окончательно закрыта.

Приехав домой, Лёша ещё не до конца понимал, куда вернулся. Жизнь в армии всё-таки отличалась от гражданки, хотя августовский балет по телевизору он видел собственными глазами и за всем, что происходило дальше, тоже наблюдал по мере возможности. Но одно дело — слышать разговоры, читать обрывки газет, ловить новости по телевизору. И совсем другое — вернуться домой и увидеть всё своими глазами.

Эйфория от возвращения развеялась быстро. Сначала — от подозрительно пустого холодильника.

— Что ты, Лёлик, у меня всё замечательно! — уверяла его мама. — Сейчас только сбегаю к Элке, одолжу кофе. Ты так внезапно вернулся, что я и подготовиться не успела!

А потом Лёша прошёлся по родному городу, увидел заоблачные цены в магазинах, зашёл к Гене — и там уже окончательно понял, что всё далеко не замечательно. Зарплаты в Филармонии задерживали по несколько месяцев, а когда наконец платили, из-за бешеной инфляции и растущих цен этих денег хватало от силы на пару недель. И всё как-то сразу стало на свои места: почему в холодильнике нет ничего, кроме лука и картошки, почему их квартира показалась ему обветшалой и старой, почему мама до сих пор носила одежду и обувь, которые он помнил ещё с детства.

Лёша пробыл дома около месяца. Помог чем мог — сдал кое-что из вещей, подзаработал на паре халтур. Но оставаться дольше не имело смысла: в Одессе не было ни работы, ни перспектив. А в Москве у него было важное дело — Институт имени Гнесиных, не взятая с первого раза высота, которую он теперь воспринимал почти как личный вызов.

В конце осени девяносто второго он снова уехал в Москву.