О трудностях перевода (Сирия)

Конечно, во время устного перевода возникали многочисленные проблемы, связанные с наличием в арабских странах местных наречий. Если в Сирии, Ливане, Иордании и Палестине говорят примерно на одном диалекте, то в расположенном рядом Ираке он совсем другой (в приложении к диплому ИСАА при МГУ он записан у меня как дополнительный восточный язык). Что касается арабов из стран Большого Магриба (Марокко, Алжира, Туниса, Ливии и др.), их с трудом понимают жители восточной части арабского мира. Даже в относительно лёгком сирийском диалекте так искажается произношение слов литературного языка (используемого в книгах, прессе, официальных речах политиков и сводках новостей) и добавляется столько своих, весьма специфических слов, что начинающему переводчику он кажется абракадаброй. Возникают ситуации, когда, попадая в среду необразованных людей, он не понимает их, а они — его. Поэтому, как ни крути, возникает необходимость переучиваться прямо на месте. Следует отметить, что и внутри сирийского диалекта выделяются свои говоры в зависимости от провинции, где родился и вырос человек. Существует также разница в речи жителей городов и деревень.

Что касается меня, если собеседник говорил на литературном языке, я понимал почти всё. Когда я только начинал работу, мой научный руководитель, опытный переводчик, сказал, что понимать семьдесят процентов — это уже хорошо. Если же он говорил на диалекте, возникали недоразумения. Хуже всего было, когда на нём говорили в официальной обстановке. Этим грешили почти все генералы и офицеры: на литературном языке отдавались и принимались только приказы, сделанные по громкоговорящей связи (ГГС). Но и среди гражданских это было часто: на диалекте всегда говорил премьер-министр Сирии и даже женщина, возглавлявшая министерство культуры.

Следует отметить, что в арабский литературный язык вошла лексика Корана и доисламской поэзии, вобравшей говоры разных племён Аравийского полуострова. Отсюда множество синонимов, в которых тонешь, как в океане. Большинство носителей языка не делают никаких скидок переводчику, забывая, что он иностранец и не обязан всё понимать. Более того, бывают люди, которые стараются максимально затруднить его работу. Например, меня не раз удивлял министр экономики и внешней торговли Сирии, говоривший медленно, но так тихо, что, сидя за столом напротив него, я вынужден был весь вытягиваться вперёд и поворачиваться к нему ухом, с напряжением вслушиваясь в его речь. Тут мне было явно не до синхронного перевода. Но он будто ничего не замечал, и это могло продолжаться часами. Во время срочной службы мне постоянно приходилось переводить пожилого сирийского генерала, командира зенитно-ракетной бригады в Хомсе, который при разговоре не выпускал изо рта курительную трубку, хотя я и без неё едва понимал его махровый диалект. Не только у меня были такие проблемы. На нашем контракте русистов работал ингуш, который в процессе преподавания русского языка в военном колледже и общения с местными офицерами начал хорошо понимать сирийский диалект и говорить на нём. Как-то из Москвы приезжает советский генерал со своим переводчиком. Разговор за столом с начальником колледжа, переводчик откровенно плавает, преподаватель русского языка начинает ему тихонько подсказывать. Тот в конце благодарит:

— Ну, ты, брат, меня выручил.

Ещё до Хомса я два месяца ежедневно ездил из Дамаска на военный аэродром в пустыне. В течение двух часов дороги я без умолку говорил с местными офицерами, которые в то время не спали, за что шутя называли меня «бу;льбуль» (соловей). Наши советские специалисты, привыкшие слышать только сирийский диалект, спрашивали меня:

— Да на каком языке ты с ними говоришь?

Это параллельное существование внутри одной страны двух фактически разных языков сильно затрудняло работу переводчика.