Текст как инъекция: слой смысла

В предыдущих постах про восприятие текста мы установили базовые параметры. Первый слой работает на уровне биологического автоматизма, это нижний уровень прошивки. Если автор умело включает «лимон», то читатель воспринимает текст на уровне рефлексов.

На втором уровне идет стратегическое умалчивание - лакуны в тексте. Если автор грамотно скроет детали, то разбудит воображение читателя, и тот заполнит пустоты своим содержанием. Превратится в соавтора.

Теперь посмотрим на более сложный уровень, смысловой. Если первый рассказывает читателю что происходит, второй показывает, где это происходит, и вместе они создают видимость реальности. Третий слой отвечает на вопрос «а что все это значит?» Но вовсе не длинными объяснениями, а языком телесного опыта.

Первые два слоя создают для читателя пространство, где он верит в историю. Он видит мир с физическими ощущениями, людей, которые в нем живут, но чтобы этот мир задышал, его надо наполнить воздухом. Именно этот воздух создает метафорический слой.

Метафора как инструмент перевода

Мы привыкли думать, что метафора – это такое украшение в тексте вроде бантика на коробке. И она нужна в основном для того, чтобы автор мог похвастаться своим умением придумывать кучеряшки.

Но на самом деле, метафора – это что-то вроде переводчика при тексте, который абстрактные понятия переводит на язык нашего тела.

Возьмем классический, хрестоматийный пример. Тургенев.

Каждый человек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он еще сам придумывает себе всякие неприятности, портит свою жизнь.

Страх смерти –  экзистенциальное понятие, которое здесь проживается через тело. Тяжесть, хрупкость опоры, реакция на падение с высоты – в общем, все это включает нашу вестибулярку. И мы связываем между собой абстрактное понятие и телесные ощущения. То есть хрупкость бытия становится понятна нам через чувство опасного равновесия. Это чистый семантический синтез.

А теперь посмотрим, как работают с этим слоем современные авторы. Например, Виктор наш Олегович. В любом его романе всегда зашиты сквозные, можно сказать несущие метафоры. И самая актуальная для нас сейчас та, что была в iPhuck 10. Гипс.

Если кто читал роман, должен помнить, что так в нем называлось то, что осталось от человеческого искусства в мире тотальной алгоритмизации. Артефакты, созданные человеком.

Как это работает?

Гипс – специфический материал, хрупкий и вместе с тем обладающий избыточным, почти мертвым весом. В мире романа, где безупречное искусство генерируется алгоритмами, гипс – это подчеркнуто агрессивная физика, материальное свидетельство биологического страдания. Через этот понятный каждому человеку гипс как символ травмы и неподвижности мы можем прочувствовать цену подлинности.

Пелевин предлагает ощутить понятие человеческого духа через страдание, которое предшествует фазе гипс. А не менее абстрактное понятие подлинности прожить через неподвижность. Как гипсовый слепок, который зафиксировал бытие, но уже мертв сам по себе. Когда мы читаем про гипсовый антиквариат, мы связываем искусство не с красотой, а тяжестью и пылью.

В мире романа подлинное искусство потеряло способность конкурировать с алгоритмами в скорости и точности, но до сих пор обладает монополией на страдание, грязь и тлен. И именно отголоски этого и ищут в гипсе.

Тургеневская ниточка пугала читателя потерей опоры, хрупкостью жизни. Пелевинский гипс идет от обратного, он пугает избыточной опорой, тяжестью.

В «iPhuck 10» метафора гипса сообщает читателю

все, что в тебе есть ценного - твоя бренность и способность оставлять после себя тяжелые, пыльные и бесполезные следы

Это создает короткое замыкание между идеей творчества и ощущением пыльного музейного запасника.

Абстрактное понятие смерть автора при помощи метафоры превращается в ощущение гипса на руке или пыли на губах. Через эти вполне физические ощущения вы не только понимаете, что искусство умерло и стало товаром, но и чувствуете вкус этого гипса.
Это высший пилотаж, когда автор дает вам ощущение эпохи через тактильную галлюцинацию.

Когнитивный передоз

Если автор, дорвавшись до этого механизма, принимается им злоупотреблять, то возникает то, что называют галлюцинаторным барокко.

В архитектуре барокко – это страх пустоты. Каждый сантиметр надо покрыть завитком, золотом или ангелом. Когда в тексте метафоры наслаиваются друг на друга плотно, не оставляя воздуха, то это и есть галлюцинаторное барокко.
Вы видите в тексте метафору и вместо того, чтобы прожить ее тут же натыкаетесь на следующую, а потом еще.

Давайте рассмотрим конструкцию, в которой вы легко узнаете стиль.

В этом городе небо нависало над жителями как желе из несбывшихся молитв, и в нем, словно мухи в янтаре, дрожали звуки далеких сирен, превращаясь в пепельно-розовый шум на мембране сознания. Но все это казалось лишь бликом на кофейной чашке бога, забытой в привокзальном буфете вечности.

Метафора небо-желе мгновенно сменяется мухами в янтаре, розовым шумом и бликом на чашке, завершаясь буфетом вечности. Читатель не успевает одновременно обработать столько понятий, его сознание начинает плавать как при высокой температуре. Чтобы не сгореть, мозг просто выбивает пробки.

Иногда за барочной избыточностью скрывают отсутствие смысла. Давайте посмотрим, что транслирует этот текст.

Желе из несбывшихся надежд – это про город, в котором молитвы не слышны. Мухи в янтаре в связке с сиренами – это анализ состояния общества. Опасность стала частью пейзажа. Бог из буфета – экзистенциальный приговор.

Общий смысл высказывания – весь этот город с его страданиями – всего лишь случайный блик на фаянсе, где Бог был проездом как случайный пассажир.

Мы живем в мире, где наши желания ничего не значат, наши страхи никого не пугают, а высшие силы о нас просто забыли.

Так что за этими завитками скрывается пессимистичная концепция устройства мира. Автор пытается сказать – вы живете на дне забытой чашки, и надежды нет.

Почему это не работает?

Метафора в тексте – проводник смысла, а здесь к этому смыслу надо продираться через семантический завал. Читателю требуется постоянно переключаться между противоречивыми физическими ощущениями желе-янтарь. Одновременно еда-камень, мягкое-твердое, влажное-сухое.

Метафоры не структурированы, они кричат одновременно и этим начинают съедать друг друга.

В итоге идет переключение на пафос. Буфет вечности, мембрана сознания – фразы, которые пусты с точки зрения смысла. 

Можно ли что-то сделать с этим фрагментом?
Если выбрать доминирующую структуру и все идеи провести через нее, фрагмент будет звучать не так утомительно.

Бог уехал, оставив этот город как недопитый кофе в привокзальном буфете. Небо над ним затянулось плесенью из напрасных надежд, а сирены выли так долго, что стали не тревожнее жужжания мухи.

Но одна метафора работает точнее, чем десять, читателю надо успеть обработать образ, прежде чем переключаться на другой. И значит, с этим слоем надо обращаться осторожно. Если читатель плывет по сюжету и вдруг натыкается на 

Ее смех прозвучал как расстроенный рояль, всколыхнувший пространство градом из колючих аметистов, которые вонзались в вены нервов как истрепанные надежды, исчезающие в кружевах ее безразличия.

То он сразу выпадает из потока. Ему приходится одновременно услышать звук, уклонится от града, посмотреть на камни и кружева, связать нервы и вены. В таком случае проще закрыть книгу, чем разбираться, что именно ему хочет сказать автор. И почему он не мог просто написать, что смех героини был странным.

Чтобы текст получил свой воздух, метафора должна быть точной, подсвечивать смысл, а не закрывать его, и превращать абстракцию в живое чувство.