Роман «Полдень-джаз» — отрывок

До девяностого года всё шло по плану: четвёртый курс музыкального училища Лёша окончил в Гнесинке. А дальше «система» дала сбой. 

К вступительным экзаменам в Институт имени Гнесиных он подошёл слишком самоуверенно. В Одессе Лёша привык к тому, что его считали особенным — талантливым, ярким и подающим надежды. В Москве же быстро выяснилось, что таких «особенных» здесь целое училище, и он среди них далеко не лучший. Конкурс на джазовое отделение был таким, что его подготовки оказалось недостаточно, и он не поступил, не добрав всего два балла.

Для Лёши это стало ударом куда более болезненным, чем он готов был признать. Внешне он делал вид, что ничего страшного не произошло, что подаст документы снова, что всё ещё впереди, но внутри эта неудача сидела занозой. Особенно потому, что после этого провала ему пришлось возвращаться в Одессу ни с чем.

Осенью его призвали в армию. Лёша уже успел смириться с мыслью, что следующие два года придётся вычеркнуть из музыки, но в военкомате быстро зацепились за диплом Гнесинского училища. Пианист, ансамблевый опыт, чтение с листа — такой набор в армии тоже был на вес золота. После короткого прослушивания при Доме офицеров его распределили не в строевую часть, а в ансамбль песни и пляски Одесского военного округа.

Служба от этого не становилась курортом: присяга, казарма, наряды, устав — всё было как у всех. Но при этом оставались репетиции, концерты, разъезды и инструмент, за который он мог садиться почти каждый день. 

Осенью девяносто второго Лёша демобилизовался и вернулся домой. Правда, страна, которой он давал присягу, к тому времени уже не существовала — как в прямом, так и в переносном смысле.

Домой к маме Лёша приехал внезапно, сюрпризом. Нина открыла дверь — и едва не рухнула в обморок, увидев на пороге уже не мальчика, а взрослого юношу в форме. Лёше было двадцать один, и после армии он выглядел возмужавшим и более зрелым, хоть и отслужил не в казарменной муштре, а при ансамбле. Высокий, стройный, атлетически сложенный — он был всё больше похож на своего отца, о чём Нина так и не решилась ему сказать. После того как она обнаружила кубинский флаг в мусорном ведре, ей стало ясно: эта тема для сына окончательно закрыта.

Приехав домой, Лёша ещё не до конца понимал, куда вернулся. Жизнь в армии всё-таки отличалась от гражданки, хотя августовский балет по телевизору он видел собственными глазами и за всем, что происходило дальше, тоже наблюдал по мере возможности. Но одно дело — слышать разговоры, читать обрывки газет, ловить новости по телевизору. И совсем другое — вернуться домой и увидеть всё своими глазами.

Эйфория от возвращения развеялась быстро. Сначала — от подозрительно пустого холодильника.

— Что ты, Лёлик, у меня всё замечательно! — уверяла его мама. — Сейчас только сбегаю к Элке, одолжу кофе. Ты так внезапно вернулся, что я и подготовиться не успела!

А потом Лёша прошёлся по родному городу, увидел заоблачные цены в магазинах, зашёл к Гене — и там уже окончательно понял, что всё далеко не замечательно. Зарплаты в Филармонии задерживали по несколько месяцев, а когда наконец платили, из-за бешеной инфляции и растущих цен этих денег хватало от силы на пару недель. И всё как-то сразу стало на свои места: почему в холодильнике нет ничего, кроме лука и картошки, почему их квартира показалась ему обветшалой и старой, почему мама до сих пор носила одежду и обувь, которые он помнил ещё с детства.

Лёша пробыл дома около месяца. Помог чем мог — сдал кое-что из вещей, подзаработал на паре халтур. Но оставаться дольше не имело смысла: в Одессе не было ни работы, ни перспектив. А в Москве у него было важное дело — Институт имени Гнесиных, не взятая с первого раза высота, которую он теперь воспринимал почти как личный вызов.

В конце осени девяносто второго он снова уехал в Москву. 

Первое время ночевал у знакомых — бывших студентов Гнесинского училища, с кем пересекался на последнем курсе. Кто-то ещё доучивался, кто-то уже снимал комнату и пускал на диван за символическую плату или просто так. Иногда ночевал и у тёти Гали.

Работу он нашёл быстро — через тех же бывших однокурсников. Оказалось, что за два года Москва изменилась до неузнаваемости: повсюду открывались рестораны, бутики, шли бесконечные презентации всего на свете. Музыканты были нужны везде — живой звук стал модным атрибутом любого мало-мальски приличного заведения. Лёша брался за всё подряд: рестораны, случайные халтуры, презентации, какие-то мутные корпоративные мероприятия. Деньги были небольшие, но на еду и угол хватало.

Параллельно он готовился к вступительным экзаменам уже без прежней самоуверенности. Теперь он понимал: одного таланта для Гнесинки недостаточно. Он занимался каждый день, когда только мог: разбирал гармонию, гонял гаммы и этюды, подтягивал теорию, садился за инструмент даже после ночных выступлений, когда пальцы уже плохо слушались, а в голове гудело от усталости.

Летом девяносто третьегол Лёша всё-таки поступил, и теперь у него началась новая гонка. 

Жил он в режиме, который нормальным назвать было сложно: первую половину дня он пропадал на занятиях, а вечером — на работе. Домой он добирался заполночь, падал и спал мёртвым сном — до следующего утра, когда всё начиналось заново. Уставал он зверски, а денег всё равно едва хватало.

Бывало, под утро он вскакивал в постели, весь в холодном поту, отчётливо слыша голос деда во сне: «Хочешь, чтобы он всю жизнь за копейки в привокзальных кабаках лабал?! Вырастет такой же безответственной повесой, как его папаша!»

— Лёш, ты чего? Приснилось что?

Тяжело дыша, Лёша сидел на кровати. Почувствовав чьё-то прикосновение к плечу, он обвёл глазами чужие стены и, вспомнив, где находится, снова рухнул на подушку.

— Ты сегодня болтал во сне. Как будто с кем-то спорил. Кто тебе снился? — спросила Вера и, лениво перевернувшись, закинула Лёше на живот свою ногу цвета какао с молоком. 

Будучи людьми, не обремененными серьезными отношениями, они время от времени оказывались в одной постели. Случалось это нечасто ввиду сложных жилищных условий: Лёша жил в студенческом общежитии, а Вера снимала крошечную комнату у одинокой, но очень строгой старушки. 

— Не помню, — ответил он, хотя жёсткий голос деда всё ещё звенел в голове. — Который час?

— Почти десять.

— Чёрт. Мне пора.

— Опять на работу? — Вера надула губы. 

Она была симпатичной мулаткой с мягкими округлыми формами и огромными карими глазами, которые сейчас смотрели на Лёшу с такой беспомощной надеждой, что ему становилось не по себе. 

— Ты так вкалываешь, будто у тебя дома жена и семеро по лавкам.

Ничего не ответив, Лёша принялся спешно одеваться.

— Останься ещё хоть на пять минут… — обиженно протянула она, но сама знала, что это бесполезно.

Лёша повернулся к ней и коротко коснулся губами её лба.

— Послезавтра репетиция. Не опаздывай, — сухо сказал он и, уже на ходу застегивая куртку, вышел из комнаты.