Штрюмпфштау Зоннензалют и Могущество

Подумай о том, насколько я положительный и высокоморальный человек.

Люблю котов и цветы. Покровительствую приличным женщинам. Выступаю в роли мецената. Не объедаюсь конфетами и пирогами. Никогда не угнетаю подлых унтерменшей сверх той нормы, что определена космическим порядком. Решительно не одобряю киберный (по аналогии с «пидорный») метод в создании текстов. Никогда не испытывал симпатий к пузи-либерализму и фрейдо-сталинизму. Недавно я покупал в строительном магазине отвёртки. Купил на двести рублей, при этом, сверхчеловеческим, титаническим образом запердел торговый зал на все десять тысяч. Ты скажешь — а вот и изъян в твоей броне из златокованной добродетели. А я скажу — это жест, решительный и точный жест, означающий… означающий… ну хуй его знает, например, означающей Могущество Русского Народа. Или Русской Природы. Могущество природы Русского Человека. Перестань рассуждать как недотёпа, начни уже понимать, что происходит.

Отдельный пунктом необходимо указать, что я антифашист и антигитлерист.

Я антигитлерист в трансцендентальной степени, антигитлерист выше и по ту сторону всякого антигитлеризма.

Мой Паровозик Антигитлеризма настолько тяговит, настолько быстр и удал, что совершает почти-что полный круг, и возвращается туда, где восхищение переходит в лёгкое сомнение.

Ты можешь не одобрять фашизм — но делаешь это походя, бессознательно, повисая на гнилых ремнях обывательской этики. Пускаешь тусклую искру неодобрения — и идешь заниматься своими сутулыми делами, готовишь яичницу, ковыряешься в носу, итд. Я же не одобряю фашизм последовательно и страстно, не одобряю ровно 1488 раз в минуту, и не единым разом менее того!

Не одобряя фашизм, я тут-же продолжаю его не одобрять.

Не одобряя фашизм, я не приосаниваюсь над грустным евреем.

Я антифашист до такой степени, что даже способен уловить жирную жидоедскую нотку в выражении «грустный еврей». Серьёзно, грустный еврей — это карикатура на нормального еврея, еврея в естественном полужидком агрегатном состоянии, веселого еврея, который радостно пляшет вокруг могилы Ицхака Леви, трясёт мытыми пейсами и изобретает блистательные остроты на тему телесного низа.

Обратите внимание, как, абзацем выше, славно выглядит слово «приосаниваться». Я добыл это слово в беседе с одной дамой, назвавшейся феминисткой. Грозя и потрясая громадными ядовитыми когтями, она прокричала, — «Ах, ёбаный же ты на хуй снова и снова, как же отвратительны те мужчины, что приосаниваются над женщинами!».

Не просто «приосаниваются», но «приосаниваются над», здесь возможно лишь особо-зловещее глагольное управление.

Я пришел в такой восторг, что даже не поколотил эту милашку. Отныне, давайте понимать «приосанивание» как выход из состояния «отнологической сутулости». Просто врубитесь, это же описание просто ебаться-сраться какого могущественного патриархального жеста. Сделайте вот что — приосаньтесь над какой-нибудь дамой. Она или заверещит от возмущения, или, наоборот, испытает прилив невиданного доселе чувства. Не побоюсь утверждать, приосанивание — это могущественный драйвер, установка которого подключает саму Природу к затеям приличного мужчины.

Могущественный жест.

Могущественный Драйвер!

По дороге в город я часто заезжаю в кофейню. Там шкаф с книгами — понятно, что книги в кафе находятся исключительно как объект интерьера. Не знаю, как соотносятся напитки и литература, но это какое-то удивительно-устойчивое сочетание, распространившееся на все без исключения заведения такого рода. 90% книг — дешевая беллетристика, но есть что-то из советского наследия. Заезжая, я стараюсь что-нибудь забрать. Вчера я забрал два тома Флобера из серии «Всемирной Литературы», а на той неделе — артбук Яна Матейко.

Дальше пойдет речь о чистом сатанизме.

О страстях таких острых и гнойных, что просто сил моих нет.

Желая сделать страсти менее острыми, я их опишу — как-бы выпущу, как-бы опосредованно реализую в режиме чпук-чмук-чмонг-терапии. Как, знаешь, одержимые бесом пьянства алкоголики садятся в кружок, и делятся друг с другом деталями своего падения.

Я страстно, страстно, страстно желаю привезти в кафе несколько томов «Майн Кампф». И поставить их на полки, рядом с книгами на тему «Как полюбить себя» и «Солнечная Пиздёнка». Под солнечной пиздёнкой следует понимать солнечную пиздёнку в широком смысле, в том числе мужскую солнечную пиздёнку, это не выпад в сторону прекрасного пола.

Разумеется, у меня нет целого гаража запрещенной литературы, чтобы так беспечно ей раскидываться. Вернее, совсем нет, я ведь прилежный россиянин. Но представим, просто представим. Мы же представляем, как ебём жирных матерей создателей условно-патриотической условно-прозы, хотя в реальности никаких жирных мамок не существует, пиздюки были созданы единолично Сатаной, выскочили из дырки в болоте, вместе с потоками серы и нечистот.

Представьте. В кафе приходит семнадцатилетняя девушка, едва вступившая в эпоху расцвета женственности. Она воспитана добрыми и любящими родителями, мысли о деньгах и хуях не успели полностью заполнить её юный разум. Она заказывает что-то лёгкое и воздушное. Затем заказывает зефир, такой же розовый, как её розовое платье. Берет заказ, садится, утыкается в телефон. Затем, встрепенувшись, понимает, что пленительному юному образу не помешала бы игривая деталь — и тянется к книгам.

Моя коричневая сперма летит через всю сцену.

Через час она приходит домой. Ей кажется, что ничего не случилось. Она даже не успела возмутиться — её переполняет непонимание. Она слегка дезориентирована. Черный квадрат под носом кавалера с обложки не тронул нежное сердце. Однако — инвокация уже состоялась, ибо моя злая воля открыла портал в волшебный мир фашизма.

Милашка по привычке клацает в интернете. Заходит на форум с ебущимися фурями, мягкими и пушистыми. Затем смотрит тик-токи. Затем пускает слюни на корейских женоподобных гомиков. Но за её спиной — сгущаются тени. Её пальцы находят на клавиатуре знаки, о которых не следовало бы и вспоминать. Фантазмальные посланники поднимаются из глубин Истории. В таинственном мерцании появляются призраки Шеллинга и Шрайбикуса. А затем, затем…

Нет, детка, хватит. Хватит, мой половой член и так похож на кита, раздувшегося от пленительных коричневых газов. Хватит, детка, ибо дальше следуют такие сладострастные образы, такие невыносимо-мучительные явления, что печатать о подобном возможно лишь накрывшись одеялом, лишь в особые дни и часы солярного цикла, спрятавшись от лучей и глаз, поэтому хватит, детка, пожалуйста, детка!