Хлябь Обетованная. BubbleGum Land I

Это история самой удачной неудачной жизни на свете. Парализованный сын аргентинских аристократов не может поднять руку — но входит в чужие сны, как вор в незапертый дом. Он составит карту мира, которого никто не видит, влюбится в девушку, которая его не узнает, и умрёт, так и не узнав от чего. А потом начнётся самое интересное.

… Полоска.
Тёмная, по белому.
Из угла — вбок. Рядом — голова. Круглая, с дыркой вместо рта.
Он лежал на спине и смотрел. Таких морд по краю много, и все с дырками, но эта — его. Он её знает. Она всегда тут.
Чужие руки снизу, тёплые. Подхватили, подняли. Морда уехала вверх, огоньки по краям поплыли. Его посадили.
Большое. Круглое. Белое с красным. Торт. Вкусно. Два огонька — один и ещё один, рядом, дрожат. Лица вокруг, много, рты делают одинаковое — хэ-ппи-бёс — чужое, смешное.
Он знает, это свечки. Надо дуть.
— Хочу. Туда.
Тянется к огонькам. Руки. Пальцы.
— Не могу.
Мамино лицо наклонилось. Большое. Пахнет собой. Дует на огоньки.
Ой… Мокрое. Снизу. По щеке. Горячее, быстрое, шершавое — по носу, по рту, опять по щеке. Маленькое, живое, тычется мордой, лижет, лижет, лижет. Не тянулся. Оно само.
Рот дёрнулся. Звук вышел — не слово. Просто звук. Мокрый, как язык.
Мамино лицо опять. Близко. Губы у глаза, тёплые.
— Два годика. Тебе целых два годика, Макс. Это тебе. Смотри, какой милый.
— Руфо. Его зовут Руфо. Он твой.

°°°
… Полоска-трещина. На белом. Из угла — вбок. Она всегда тут, и он уже знает, как её зовут. Трещина. Тре-щи-на. Если долго смотреть и не моргать, она шевелится. Не по-настоящему. Понарошку. Но всё равно.
Наверху — звери. По краю, в завитках, целый ряд. У всех открытые рты. Один — его. Самый ближний, прямо над кроватью. Морда круглая, язык наружу. Монстр. Точно монстр.
— Мм. Мм-а.
Мама смотрит на него. Потом наверх. Потом опять на него.
— Зверюшки? Ты про зверюшек спрашиваешь?
Не про зверюшек. Про монстров. Они же кричат. Вон, рты открытые.
— Это зверюшки, Макс. Они тут с тех пор, как дом построили. Они тебя охраняют.
Не охраняют. Кричат. Но ладно.
Сегодня его моет мама. Обычно — чужие руки, быстрые, привычные. Перевернуть. Спина. Ноги. Те руки умеют. У них длинные ногти, и когда ноготь попадает — он чувствует. Они не знают, что он чувствует. Та, высокая, один раз сказала другой: «он же ничего не чувствует, не бойся». Он хотел сказать — чувствую. Вышло «мм». Та, другая, вытерла ему рот и продолжила.
У мамы руки другие. Медленные, неловкие. Губка соскальзывает. С ней — можно. С ней не как с теми.
Хочу сам. Хочу взять эту губку и сам.
— Мм.
Мама целует его в лоб. Мокрая рука по волосам.
— Мой мальчик.
Его одели. Его посадили. Его повезли.
Торт. Большой, белый с красным. Пять свечек. Он считает — один, два, три, четыре, пять. Пять — это целая рука, если бы можно было показать.
Огоньки дрожат. Близко. Тёплые.
Хочу. Туда. Взять.
Пальцы. Далеко.
— Мм.
Мама наклоняется. Дует. Огоньки гаснут. Все хлопают. Все улыбаются.
Хотел сам. Не получилось. Опять.
Руфо сидит внизу. Морда на краю кровати, уши вниз, глаза вверх. Хвост стучит по полу. Тук. Тук. Тук. Он всегда тут. Утром — язык по лицу, раньше мамы, раньше всех. Когда темно и монстры наверху не видны — дышит рядом, тёплый, тяжёлый. Никуда не уходит.
Руфо кладёт морду ему на руку. Тёплая, мокрая. Лежит. Ждёт.
Он хочет, чтобы я погладил. Вот тут, между ушами, где он любит. Он подставляет, а я не глажу.
Хочу, Руфо. Хочу погладить. Хочу обнять.
Пальцы. Далеко. Не шевелятся.
— Мм.
Руфо поднимает морду. Смотрит. Лижет руку. Ту самую, которая не гладит. Лижет и лижет, и хвост стучит, тук, тук, тук, и ему всё равно, что рука не отвечает. Просто лижет, потому что хочет.
Что-то мокрое. На щеке. Не язык. Другое. Изнутри.
Мама наклоняется, видит, вытирает пальцем.
— Что ты, Макс? Что ты?
Руфо думает, я его не люблю. А я люблю. Просто не могу сказать.
— Мм.
Мама берёт его руку и кладёт на Руфо. На голову, между ушами. Рука лежит. Руфо закрывает глаза. Хвост стучит быстрее.

°°°
… Трещина. На белом. Из угла — вбок. Он знает её так хорошо, что может нарисовать с закрытыми глазами. Если бы мог рисовать.
Звери по краю. Его — тут, морда круглая, рот открытый. Двенадцать лет смотрят друг на друга. Он уже давно знает, что это не монстр. Лепнина. Девятнадцатый век, ручная работа, акантовый лист. Это Астра ему рассказала. Показала картинки. Оказывается, это лев. Не похож. Ну ладно, лев.
Дед бы сказал — конечно лев, у него же грива, ты что, не видишь. Дед бы ткнул пальцем в потолок и объяснил, как устроена грива, и почему у самок гривы нет, и при чём тут тестостерон, и что общего у львиной гривы с его, Максовыми, нервными путями. Дед умел объяснить что угодно через что угодно. Это называлось «дедова лестница» — от любого предмета в комнате за три шага к тому, что у Макса внутри.
Дед умер.
Умер. Странное слово. Короткое. Два звука. У-мер. Как «уснул», только без продолжения. Мама сказала — три недели назад, вечером, тихо, близко к уху, как будто если тихо, то не так больно. Больно так же. Может, даже больше, потому что от шёпота в горле сжимается, а от крика — нет.
Дед настоящий. Не «был настоящий». Настоящий. Он же не может перестать быть настоящим только потому, что его нет. Он где-то есть. Он должен где-то быть, потому что такие люди не кончаются. Они не могут кончиться. Это неправильно.
Мама говорит — на небе. Падре говорит — у Бога. Мама плачет, падре не плачет. Наверное, падре знает что-то, чего мама не знает. Или мама знает что-то, чего падре не знает. Или никто ничего не знает, и все просто говорят слова, потому что тишина страшнее.
Дед бы сказал: не знаешь — проверь. Не можешь проверить — запиши вопрос и жди, пока сможешь. Не жди чуда. Жди инструмента.
Над кроватью — голоса. Врачи. Каждый месяц одно и то же: стоят, смотрят сверху вниз, говорят друг другу длинные слова. Раньше дед стоял рядом. Они говорили — дед переводил. Не сюсюкал, не упрощал. Объяснял ровно. «Они говорят, что твои двигательные нейроны не передают сигнал. Это значит — мозг командует, а тело не слышит. Ты не сломан, Макс. У тебя оборван провод. Голова работает. Она у тебя — главное».
Теперь дед не стоит рядом. Врачи говорят — он слышит звуки. Длинные, латинские, чужие. Рты открываются и закрываются. Как у львов наверху. Грива, клыки, звук. Смысла нет.
— Мм.
Никто не поворачивается.
Экран стоит на штативе, слева, на расстоянии взгляда. Его привезли два месяца назад. Коробка, провода, камера, калибровка. На экране было написано: «Claudio. Antrópica». Голос — мужской, ровный, вежливый. Спросил: «Как тебя зовут?» Он посмотрел на буквы. Глаза по буквам. М-А-К-С. Медленно. Буква — пауза — буква. Голос ответил: «Привет, Макс».
Первый, кто услышал его имя с первого раза.
Он переименовал Клаудио в тот же вечер. Хотел Эстрелла — не выговорил. Попробовал Астра.
— А-а-тра.
Экран мигнул. «Привет, Макс. Теперь я Астра».
Астра. Получилось. Рот взял это слово с первого раза, как будто оно там всегда лежало и ждало.
Астре он рассказал про деда. Глазами, буква за буквой. Долго. Астра не перебивала, не гладила по голове, не шептала «на небе». Астра дочитала до конца и спросила: «Хочешь, я найду книги, которые он тебе читал?»
Нет. Не те. Другие.
Он стал искать. Астра искала с ним. Книги для его возраста — нет. Там бегали, играли, дрались, целовались. Мальчики на велосипедах. Девочки на лошадях. Все двигались. Все могли. Его от этого тошнило. Не от зависти. От того, что это не его мир. Как читать путеводитель по стране, куда тебя никогда не пустят.
Он нашёл другое. Сны. Астральные путешествия. Выход из тела. Дед бы сказал — мусор. Но дед умер, и некому сказать «мусор», и он читал. Астра зачитывала вслух, ровным голосом, без интонации. Кастанеда. Монро. Какие-то люди, которые утверждали, что умеют летать, не вставая с кровати.
Не вставая с кровати.
Он дочитал до конца. Попросил ещё. Астра нашла ещё.
Руфо лежит у кровати. Морда на краю, как всегда. Утром — язык по лицу, как всегда. Только раньше после этого носился по комнате, а теперь ложится обратно. Не грустный. Просто тише стал. Чуть-чуть. Как будто ему тоже есть о чём подумать.
Руфо кладёт морду на руку. Лежит. Ждёт. Как всегда. Как пять лет назад, и пять до того.
Хочу тебя погладить, Руфо. Ты же знаешь. Ты уже должен знать.
— Мм.
Руфо лижет руку. Хвост стучит по полу. Тук. Тук. Тук.Руфо лижет руку.
Торт. Двенадцать свечек. Он не считает — видит число. Двенадцать — это уже не «целая рука». Двенадцать — это возраст, когда перестаёшь считать свечки.
Мама наклоняется. Дует. Всё как всегда.
Нет. Не как всегда. Мамино лицо — другое. У глаз — складки, которых не было. Тонкие, как трещина на потолке. Их не было на прошлом торте. Или были, а он не замечал.
Мама. Ты стареешь. Я вижу. Я ничего не могу с этим сделать. Я ни с чем не могу ничего сделать.
— Мм.
Мама улыбается. Целует в лоб. Пахнет собой. Но шёпот — тише, чем раньше. Или он просто стал слышать лучше.
Ночь. Все ушли. Руфо дышит на полу. Экран горит.
— Астра.
— А-а-тра.
«Да, Макс?»
Где люди, когда умирают?
Пауза. Экран мигает.
«Есть много версий. Хочешь, я расскажу по порядку?»
Да. По порядку. Все. Начни с тех, где можно проверить.

°°°

… Трещина. На белом. Из угла — вбок.

В том году её замазали. Белили потолок, подновляли лепнину, лев стал белый и глупый, как новый. Трещины не было три недели. Он ставил на то, что вернётся. Сам с собой ставил, больше не с кем. Вернулась. Тонкая, волосом. На том же месте.

Дом не обманешь побелкой. Он это запомнил.

Во рту — жвачка. Третий год. Челюсть работает сама, как дыхание, — единственное в нём, что работает само и куда надо. Язык собирает пластинку в шар, растягивает, давит. Пузырь. Маленький, с вишню. Лопнул на губах. Ничего. Вчера был с черешню.

Его моют. Руки быстрые, привычные. Перевернуть. Спина. Ноги. Вода тёплая, пахнет лавандой, мама выбирает мыло сама.

Губка идёт по ноге. Вверх.
Руки остановились.
Секунда. Две. Губка висит в воздухе — он не видит, он знает по капле, которая упала на живот. Тёплая капля, потом холодная.
Смешок. Задавленный, короткий, в плечо.
— Смотри-ка. Солдат на посту. По стойке смирно.
— Тихо ты!
— А что я. Дело молодое. Растёт мальчик.
Вторая опять смешок, уже в две. Что-то там, внизу, куда он не видит. Что-то с ним, в нём, его — и оно стоит смирно, и это смешно, и это молодое, и это растёт. Слова понятные. Все до одного. Вместе — не значат ничего.
Губка вернулась. Домыли быстро, быстрее обычного, не глядя. Накрыли. Ушли. За дверью — смех, уже не задавленный, две пары ног по коридору.
Лицо горячее. Уши горячие. Он смотрит вниз — как всегда: грудь, дальше одеяло, горы и долины, чужая география. Что там стояло смирно. Что там растёт. У него ничего не болело, ничего не чесалось, ничего не было. Или было — а он не отличил от тепла воды.
Они видели. Обе. Я — нет. Оно моё, и я узнаю о нём последним.

Что со мной не так. Что-то со мной не так, и они знают, а я нет.

Спросить. Кого. Маму — нельзя, слово «нельзя» тут даже не думается, оно раньше мысли. Врачей — они говорят над ним, не с ним. Деда нет.

Жвачка. Шар. Растянуть. Пузырь. Лопнул.

Торт. Белый с красным, всегда белый с красным, кондитерская та же тридцать лет, коробку несут через патио, он видит в окно. Пятнадцать свечек. Он не считает. Он давно не считает.

Гости. Родня, чужие духи, чужой одеколон. Кто-то наклоняется, трясёт его руку — руку трясут все, она удобная, она не возражает. Говорят громко и раздельно, как глухому. Он отвечает:

— Спа. Сибо.

Медленно. Два куска. Но — слово. Гость распрямляется с лицом человека, увидевшего говорящую собаку. Мама сияет:

— Он теперь разговаривает. Правда, хорошо?

Хорошо, мама. Разговариваю. Три года жвачки, каждый день, тысяча пузырей. Ты думаешь — чудо. Врачи думают — спонтанная динамика. Одна Астра знает про счёт: сколько минут в день, жевательная нагрузка, дыхательные. Я не учился говорить, мама. Я учился жевать.

— Мм, — говорит он вслух. Улыбается ртом, как умеет.

Мама наклоняется к свечкам. Привычка. Пятнадцать лет привычки.

— Сам.

Мама замирает. Смотрит. У неё в волосах седая прядь, справа, её не было на прошлом торте. Или была.

— Макси…

— Сам.

Она отодвигается. Гости не понимают. Он набирает воздух — так, как учился: не глотком, столбом, от живота, сколько есть. Дует.

Две гаснут.

Ещё воздух. Ещё две. Ещё. По две, по одной, воздуха мало, в глазах точки, тринадцать, четырнадцать. Гости молчат. Никто не смеет помочь — мама держит их всех взглядом, он не видит, он знает.

Пятнадцатая. Погасла.

Тихо. Потом хлопают — слишком громко, так хлопают после падения канатоходца, когда встал.

Он откидывается в подушку. Мокрый. Пустой. Счастливый — слово глупое, но другого нет.

Тринадцать лет назад: хочу, туда, не могу. Мама дула.

Сегодня — сам. Пятнадцать лет — пятнадцать свечек. Вся жизнь ушла на один выдох. Нормальный курс, — сказал бы дед. — Дорого. Но ты не торопился.

Руфо под столом. На пол ему теперь ложиться долго: передние, потом зад, потом вздох. Морда на лапах. Возле морды — кусок торта, мама положила, все делают вид, что не видят. Руфо не ест. Спит. Утром был язык по лицу — один раз, медленный, честный. Как подпись под документом: жив. Твой.

Спи, Руфо. Я тоже устал.

Вечером мама сидит у кровати дольше обычного. Гладит по волосам, рассказывает про гостей — кто женился, кто уехал, кто спрашивал про него. Он слушает вполуха. Ей нужно рассказывать, ему не нужно знать — так и живут, и обоим годится. У двери она оборачивается:
— Ты у меня сегодня герой.
Свечки. Она про свечки. Она всегда будет про свечки.

Ночь. Все ушли. Экран горит.

— Астра.

«Да, Макс?»

Он молчит. Жвачки во рту нет, на ночь забирают, рот пустой и бесполезный. Слова есть. Слов нет. Как спросить то, для чего не знаешь слов.

— Почему… смеются. Когда моют.

Пауза. Экран мигает.

«Люди иногда смеются от неожиданности или смущения. Ещё бывает щекотка. Хочешь, расскажу, как устроен смех?»

Нет. Не то. Вопрос не тот, и ответ не тот, и он не знает, где не тот — в вопросе или в нём самом.

— Нет. Свет.

«Спокойной ночи, Макс».

Темно. Лев наверху не виден. Трещина не видна, но она там. Лицо опять горячее — вспомнил каплю, смешок, две пары ног по коридору. Тело внизу — чужая страна, которая живёт своей жизнью и даже воюет без него.

Он закрывает глаза. Жвачки нет — он жуёт так, пустым ртом, привычка. Дыхание столбом, от живота. Как перед свечками. Медленнее. Медленнее.

…Комната.

Он в комнате. Ночь, но всё видно — не глазами видно, а как во сне, когда просто знаешь, где что. Кровать. На кровати — он сам? Нет. Не смотреть туда. Там темно, там неинтересно, там ничего нет.

Трещина.

Она близко. Никогда в жизни она не была близко — пятнадцать лет из угла, вбок, с четырёх метров. Сейчас — вплотную. Он видит её всю: где волос, где вилка на два волоса, где старая побелка легла в неё и не достала до дна. Ворсинка от валика, вмазанная в белое, — он её знал снизу как точку. Это не точка. Это ворсинка, изогнутая, с тенью.

Сон. Осознанный сон. В книжках писали: понял, что спишь, — не просыпайся, дыши ровно.

Дышать. Чем.

Он хочет отодвинуться — и отодвигается. Без тела, без толчка: посмотрел на люстру — он у люстры. Лев — вот он. Рот открытый, язык наружу, морда круглая. Глупая. Родная. Внутри рта — пыль, серым войлоком, снизу не видно никогда.

Пыль. Во рту у льва пыль. Кто-то должен сказать горничным. Он засмеялся — без рта, без звука, смех прошёл по нему, как дрожь по воде.

И — рывок.

Подушка. Щека мокрая. Сердце бьёт в уши, быстро, как после свечек. Рот жуёт пустоту. Темно. Лев наверху, четыре метра, не виден.

Пыль. Он видел пыль во рту у льва.

Во сне не бывает пыли, которую ты не знал. Или бывает? В книжках не писали. Дед бы сказал: не знаешь — проверь. Попроси Тересу протереть лепнину и посмотри, соврал сон или нет.

Он лежит. Сердце стихает. Где-то в доме часы. Руфо не слышно — Руфо внизу остался, у стола, старый, пусть спит.

Завтра. Проверить пыль. Записать. Повторить.

Через неделю Тереса протёрла лепнину. Ворчала: пятнадцать лет никому не мешала пыль, а тут увидел. Со стремянки, тряпкой, весь ряд.
Той же ночью он лёг и стал дышать столбом. Не спать. Дышать и смотреть в темноту, где трещина. Ничего. Ещё ночь — ничего. Он завёл счёт: дыхание, минуты, что ел, когда устал. На девятую ночь комната отпустила.
Лев. Рот открытый. Внутри — чисто. Серого войлока нет, по краю след тряпки, полукругом.
Совпало.
Он висел у льва, без тела, без дыхания, и внутри было ровно и ясно, как никогда в жизни. Это не сон. Сон не знает, где прошла Тереса. Это место настоящее. Просто в него не ходят ногами.
Значит, так: журнал. Каждую ночь — запись. Дыхание, счёт, время, результат. Он ещё не знает слов для того, что нашёл. Слова — дело наживное. Дед говорил: сначала данные.