Ошибайся как Гомер

Мы начнём, как принято в европейской традиции, с Гомера. Именно его пример позволит нам шаг за шагом подойти к пониманию.

Критики обожают обвинять читателей в дурновкусии и находить ошибки у авторов, которых принято считать хорошими. 

Но значит ли это, что самые лучшие авторы — это те, у кого меньше всего ошибок? 

Тут явно дело хитрее.

B Гомер очень подходит, потому что он работал в жанре, который популярен до сих пор.

Как заметил Отфутт в предисловии к первой большой антологии меча и магии, героическое фэнтези придумал не Роберт Говард — потому что Гомер был раньше.

И мы его читали, конечно же, хотя бы в составе “Легенд и мифов древней Греции” Куна. Конечно, это адаптация — но перевод с древнегреческого тоже адаптация. И даже перевод Гомера на древнегреческий будет адаптацией — его язык отличается и от аттического языка Платона и Аристотеля, и от того международного греческого (или, как тогда говорили, койне), которым написан Новый Завет.

Между тем у Гомера очень много ошибок. Бесчисленные Зоилы пытались сорвать с него лавровый венок — но идут года, а лавр и ныне там.

Я воспользовался классической книгой Лосева, чтобы собрать эти претензии в одном месте. Уверен, что с тех пор их нашли ещё больше, но и этих вполне достаточно.

Начнём с проблем лора:

а) Культурно-социальные противоречия. Переходя от внешнего сюжета к его внутреннему содержанию, мы сталкиваемся у Гомера с определенной картиной культуры и социального развития, но эта картина весьма далека от полного единства и слаженности. Основным противоречием является здесь то, что изображенная у Гомера культура в общем является так называемой Микенской культурой (бесформенный кожаный щит, бронзовое оружие при нападении; мотивы быка и льва, перешедшие в гомеровские сравнения, возможно, из микенского изобразительного искусства; различного рода художественная промышленность, вроде кубка Нестора, серёг Пенелопы, перевязи Геракла и т. д.). Но Гомеру известна и гораздо более поздняя культура: обрабатывается у него не только бронза, но и железо. Дворцы у него не только роскошные микенские, но и довольно простые, как например у Одиссея на Итаке. Власть царя то прославляется в древним теократическом стиле, то сводится на военные функции и трактуется весьма непочтительно. Народ и воины то безмолвные исполнители, то восстают против царей и критикуют их в гесиодовском духе. Гомеровские герои то беззаветные борцы за свой народ, то капризные и раздражительные люди, для которых безразлична народная война и которые рады гибели своих соотечественников.

Автор явно не понимает, к примеру, как воюют на колесницах. Герои используют их как транспортных лошадей — доезжают в повозке до поля боя и сражаются пешими.

б) Религиозно-мифологические противоречия. Противоречия этого рода особенно поразительны. Зевс — верховный бог, но он многого не знает, что творится в его царстве, его легко обмануть; в решительные минуты он не знает, как поступить; и в конце концов невозможно понять, кого он защищает, греков или троянцев. Вокруг него ведется постоянная интрига, причем часто вовсе не принципиального характера, какие-то домашние и семейные ссоры. Боги постоянно вздорят между собой, вредят друг другу, обманывают друг друга; одни из них почему-то стоят за троянцев, другие за греков. Зевса, вообще говоря, мало кто признает. Однажды чуть было не стащила его с Олимпа его же собственная семья. Не видно, чтобы он имел какой-нибудь моральный авторитет. Говоря о своем превосходстве, он ссылается только на свою физическую силу.

Внешний облик богов изображается также противоречиво. Афина в V песни "Илиады" такая огромная, что от нее трещит колесница Диомеда, на которую она вступила, а в "Одиссее" это. какая-то суетливая и заботливая тетушка для Одиссея, с которой он сам обращается без особого почтения. Такие боги, как Аполлон и Арес, просто преступны, лишены чести и совести, которых изобличают и критикуют сами люди. В конце концов невозможно понять, религия это или антирелигиозная пропаганда (ортодоксия или ортопраксия). Так же противоречивы и гомеровские представления о душе и ее загробной судьбе: с одной стороны, душа — это бессильная тень, лишенная памяти, чувства и слова. Она оживает только тогда, когда напивается животной крови. С другой стороны, в Аиде имеются души, которые без всякой крови обладают и памятью, и речью, и разумом, и даже мудростью.

в) Языковые противоречия. Гомеровский язык в основном является ионийским диалектом. Однако там и сям в обеих поэмах вкраплены весьма ощутительные эолийские элементы, а также — в некотором количестве — и элементы аттические. Спрашивается, что за причина подобного смешения диалектов. Существовало ли такое смешение в действительности, и язык Гомера является только отражением некоторого реального греческого говора? Или это есть какое-то искусственное смешение, и тогда — где, как и почему образовалось такое смешение, какова его история, каково его значение и какова его цель?

г) Противоречия автора поэм с самими поэмами. Все это и многие другие противоречия упираются в одну чрезвычайно сложную проблему, именно в проблему "гомеровского авторства". Что это был за автор, в какую эпоху он жил, какие эпохи он хотел отразить, что он использовал из предыдущего литературного и мифологического наследия, какими творческими приемами он пользовался, для кого и для чего он писал свои поэмы? Даже те противоречия, которые указаны выше (а их число можно было бы легко увеличить), являются, во всяком случае на первый взгляд, таковыми, что очень трудно было бы допускать здесь авторское единоличие. С другой стороны, эти противоречия все же таковы, что они не мешают единству художественного плана обеих поэм и не мешают единству их стиля. Таким образом, признать участие в создании "Илиады" и "Одиссеи" многих авторов делало бы загадочным это единство поэм и этот их стиль. Следовательно, ни простое единоличие автора, ни простая их множественность не могут быть признаны без специальных изысканий и доказательств.

Был ли он слеп, ослеп ли с годами или это перенос на автора образа слепого аэда Демодока из “Одиссеи”? Что означает его имя? “Слепец” может быть народной этимологией, чем старше его бюсты, тем больше среди них зрячих. Опытные филологи отмечают, что Демодок, как и подобает слепому, постоянно описывает звуки, грохот, движение — а автор основного текста (Гомер), напротив, постоянно описывает предметы и краски.

Есть и проблемы с материалом. Например, анахронизмы, вроде знаменитой «тейхоскопии» в «Илиаде», когда Елена со стены Трои указывает Приаму ахейских вождей, как если бы на десятый год войны они все еще были ему неизвестны, или пресловутого «Список кораблей», которому также место скорее в поэме, повествующей о начале греческого похода. Ко вторым можно причислить, на первый взгляд немотивированные повторы, подобные двум советам богов в «Одиссее» в 1-й и 5-й песнях с одинаковыми решениями и «повесткой дня».

в «Илиаде» существенное место занимает тема смерти Ахилла, которую главному герою постоянно предрекает множество персонажей — от матери Фетиды до специально получающего для этого на время дар речи его боевого коня. Сама же гибель, разумеется, остается за пределами повествования, хотя ее вполне четко успевает описать умирающий Гектор, назвав и место (Скейские ворота), и убийц (Аполлона и Париса).

Наиболее ранние изображения троянских сюжетов на вазах не соответствуют тексту «Илиады» и «Одиссеи», а значит, могли опираться на альтернативные источники

Не вся поэма была понятна ещё древним грекам:

Скажем, характеристика Одиссея, которой открывается поэма о его странствиях, — πολύτροπος вызывала разные трактовки уже в античности. Буквально слово означает «многооборотный», но смысл этой «оборотистости» не до конца ясен. Основные версии, предлагаемые античными схолиастами и поныне сохранившиеся в научных комментариях и переводах, — либо «много странствовавший» (если понимать «оборот» пространственно-буквально), либо, по аналогии с другими эпитетами Одиссея, «многохитростный» (с семантикой, аналогичной русской «оборотистости»). Обе они вполне соответствуют образу главного героя поэмы и, бесспорно, обыгрываются в ее тексте22. Наиболее явно хитроумие Одиссея проявляется в его речах — в том числе и в «обманных», когда он скрывает свое истинное «я» в беседах с Эвмеем, Пенелопой, Лаэртом и др. Потому значение эпитета можно конкретизировать и как «владеющий многими оборотами речи» (тем более что τροπος в таком значении вполне часто употреблялся греками, откуда и его позднейшее терминологическое значение 'троп'). Если считать подобную семантическую нюансировку актуальной для поэмы, то можно предположить, что повторяющиеся несколько раз и обладающие схожей структурой «обманные речи» в какой-то мере могли возникнуть в качестве «реализации» одного из смыслов, подразумеваемых эпитетом. В таком случае можно говорить и о порождении формулой темы. Кстати, в noArnponog можно усмотреть еще одно значение, также напрямую связанное с типовыми, повторяющимися сценами поэмы. Его можно трактовать и как «многообразный», т. е. буквально «меняющий свой образ, личину». Одиссей за время своих странствий многократно изменяет свою внешность (главным образом с помощью своей покровительницы Афины), представая то нищим и безобразным бродягой (перед Эвмеем и женихами), то богоподобным красавцем (перед Навсикаей и Пенелопой).

οἴνοπα πόντον — что означает “винноглазое” или “винноликое” (переведено винноцветное) в отношении моря? Впервые замечено будущим британским премьер-министром и за 200 лет исследования так никуда и не продвинулись.

Многочисленные «неуместные» случаи употребления постоянных эпитетов, от «звездного» неба (когда действие происходит при свете дня) до «безупречного» Эгисфа (в речи Зевса, клеймящего его как преступника, пострадавшего за собственные прегрешения). “Быстроногий” Ахилл не может догнать Гектора.

Трещины в канве:

Илиада — намеченная здесь в I песни тема о "гневе Ахилла" и "решении Зевса" в дальнейшем совсем забывается, и о реальном развитии этой темы можно говорить только с песни XI, причем по содержанию этой последней Ахилл вполне мог бы испытывать удовлетворение, однако он не принимает участия в войне еще до XIX песни. Во II песни Зевс побуждает спящего Агамемнона к выступлению и обещает успех, но выступления никакого не происходит. Агамемнон только еще испытывает воинов, и когда они готовы, то вместо боя заключается перемирие ("Илиада", III) и происходит поединок Менелая и Париса, опять не приводящий ни к какому результату. В VI песни изображен поединок Главка и Диомеда, а в VII песни еще новый поединок Аякса и Гектора, которые опять-таки кончаются ничем.

В "Илиаде" (VII.437) строится вокруг греческого стана стена, но в XI песни (стих 600) об Ахилле, наблюдающем сражение около греческого стана, говорится так, как будто никакой стены нет, а в песни XVI.369 тут оказывается не стена, а ров.

9-я песнь «Илиады», когда на протяжении недолгого пути к стоянке Ахилла число направленных к нему послов уменьшается с трех до двух (о чем свидетельствует появление в тексте глагольных форм двойственного числа), а потом вновь возвращается к прежней цифре.

Если первым днем боев считать день, изображенный в III–VII, вторым в VIII–X, то третий охватывает песни XI–XVIII.238. В этот третий день происходит невероятное количество событий, включая такие, например, как усыпление Зевса в XIV песни. Но вечер этого дня не наступает еще до XVIII песни (239), и то наступает только по повелению Геры.

В песни V. 576–579 Менелай убивает пафлегонского вождя Пилемена, а в песни XIII.658 этот Пилемен жив и даже оплакивает своего убитого сына. В песни XV.515 Гектор убивает фокейского вождя Схедия, а в песни XVII.306 этот же Гектор снова убивает того же Схедия. Подобного рода противоречий в "Илиаде" можно найти очень много.

О троянском коне мы знаем только из пересказа в “Одиссее” и уже в античности комментаторы недоумевали, почему троянцы не проверили его внутренности - возможно, под конём имелось в виду какое-то осадное орудие, а сцена в “Одиссее” должна скорее развеселить слушателей: вот же, слепой аэд слышал звон, да не знает, где он.

Одиссея — "Одиссея" обладает гораздо большей стройностью, чем "Илиада", и противоречий в ней гораздо меньше. Тем не менее, всякого рода противоречий и несообразностей в ней вполне достаточно. Поэма открывается изображением совета богов, на котором решается водворить домой Одиссея, странствующего уже десять лет и находящегося в данный момент у Калипсо. Казалось бы, следовало немедленно возвратить его домой.

Однако почему-то Афина направляет Телемаха искать отца в тот самый момент, когда Одиссей прибывает на Итаку. Телемах после посещения Нестора и Менелая странствует неизвестно где, ничего об отце не узнает и неизвестно, как оказывается опять на Итаке. Самый совет, который Афина дает Телемаху в I песни, удивляет своей несообразностью и несоответствием тому, что реально происходит. Прежде всего, Афина советует Телемаху потребовать в народном собрании удаления женихов. Это понятно, хотя и неизвестно, какая тут связь с поисками Телемахом своего отца. Дальше Афина советует удалить Пенелопу к ее отцу Икарию, если она хочет выйти замуж. Спрашивается, зачем же ей ехать к Икарию, когда скоро должен прибыть к ней Одиссей. Далее, Афина говорит, что если Телемах знает, что Одиссей жив, то он должен возвратиться домой и ждать отца еще год.

Спрашивается, зачем же ему ждать целый год, если на совете богов только что было постановлено, чтобы Одиссей немедленно вернулся на родину; кроме того, если Одиссей умер, то непонятен совет Афины выдать замуж Пенелопу за одного из женихов, а остальных женихов перебить. Ибо какой же смысл в этом случае убивать остальных женихов. Далее, из всех этих советов Афины Телемах почему-то исполняет только один, а именно, на народном собрании во II песни он требует удаления женихов, а против предложения удалить Пенелопу к ее отцу даже энергично возражает.

В IV песни Телемах, спеша возвратиться домой для защиты матери, не хочет остаться у Менелая, несмотря на его приглашение; если же прикинуть, сколько дней прошло до его прибытия на Итаку, то окажется, что Телемах оставался у Менелая не меньше 30 дней.

В IX–XII песнях Афина не играет никакой роли, в то время как в других песнях она сопровождает Одиссея в качестве его руководительницы и помощницы.

Конец XXIII и вся XXIV песнь с ее рассказами о схождении женихов в Аид, о приключениях Одиссея и о мятеже на Итаке производят впечатление присоединенных чисто механически. В этом направлении высказывались еще александрийские критики.

Противоречивость репутации:

Порицатели Гомера. Первое интересное явление, с которым мы встречаемся в области гомеровской критики и встречаемся очень рано, — это строгое порицание Гомера с точки зрения религии и морали, возникшее как результат высокого развития культурного самосознания в период классики. Уже в VI и V веках многих коробило легкомыслие Гомера и выступление у него богов и героев с многочисленными человеческими слабостями и даже пороками, что было несовместимо с углубленным религиозно-философским сознанием данной эпохи.

Пифагорейцы и орфики известны как главные порицатели Гомера, а через них это стремление порицать переходило и к другим представителям философской мысли. Ксенофан писал: "Все, что есть у людей бесчестного и позорного, приписали богам Гомер и Гесиод: воровство, прелюбодеяние и взаимный обман". Гераклит "говорил, что Гомер заслуживает изгнания из общественных собраний и наказания розгами". Платон считает весьма худой ложью мифы Гомера и Гесиода о богах, вроде борьбы Урана и Кроноса, закования Геры Гефестом или низвержение Гефеста с неба самим Зевсом. Гомер, по Платону, умеет хорошо изображать жизнь, но ничего в ней не понимает и ничему не может в ней научить, так что никто не сделает его своим законодателем, полководцем или воспитателем. От Платона в порицании Гомера не отставал даже и Эпикур.

Но Гомера порицали не только философы. Прославился своим горячим осуждением Гомера ритор Зоил из Амфиполиса в начале IV в. до н. э., написавший против Гомера сочинение в 9 книгах под названием "Бич против Гомера".

б) Почитатели Гомера. Конечно, не было недостатка и в почитателях Гомера, несмотря на известное несоответствие этого последнего уровню дальнейшего развития цивилизации. Известно о некоем Феагене Регийском, что он еще во времена Камбиза выступал в защиту Гомера и был первым писателем, подвергшим Гомера обсуждению. Разные неловкости у Гомера обходили путем аллегорического их толкования. Это находим у Анаксагора, Метродора Лампсакского, Стесимброта Фасосского. Против философов защищал Гомера Деметрий Фалерейский. Особенно прославились в аллегорическом истолковании Гомера как и всей древней мифологии вслед за киником Антисфеном стоики — Филодем, Зенон, Клеанф, Хрисипп, Кратет Молосский, Гераклид Понтийский. Другие сократики отнюдь не разделяли этого аллегорического метода, как это можно видеть из разных мест Ксенофонта и Платона. Аллегорический метод не исчезал в течение всего эллинизма, дожил до неоплатоников и превратился у них в целую систему философии и мифологии, где он, строго говоря, уже перестал быть внешним аллегоризированием и превратился в основное орудие тогдашней диалектики. И вообще последние столетия античности отличаются стремлением спасти Гомера и как поэта и как отца философов — тенденция, которая ярко выявила себя уже в век греческого Возрождения (Максим Тирский, Дион Хризостом) и которая дает себя чувствовать во всей позднейшей орфической литературе и многочисленных цитатах из Гомера у неоплатоников и в Халдейских оракулах. Порфирию принадлежит целый трактат "О пещере нимф", в котором этот философ подвергает философско-символическому толкованию известный нам из XIII песни "Одиссеи" образ пещеры на Итаке (правда, весьма загадочный). Оратор же IV в. н. э. Фемистий (Orat. 20) прямо называет Гомера "праотцем и основоположником рассуждений Платона и Аристотеля".

Видимо, в Гомере есть что-то, из-за чего мы не просто прощаем старому аэду эти нелепости  — и даже больше того, мы их не замечаем.

Аналогично немало страниц исписано по поводу противоречий и нелепостей в “Убийстве на улице Морг” Эдгара Аллана По. Бёртон Поллин собрал их в обширной статье «Рассказ По „Убийства на улице Морг“: хитросплетения распутаны» (1977), и наглядно показал: в знаменитом рассказе нелепо практически всё. Но сколько подражателей у По, а сколько у Поллина?..

Люди читают в основном для удовольствия. Удовольствия бывают самыми разными: например, удовольствие быть сопричастным к тем немногим, кто дошёл до конца “Улисса”. Элитарное потребление — тоже потребление. 

Есть конечно книги, которые читают, чтобы сдать экзамен или по работе. Но их и рекламируют по-другому — например препод ставит зачёт только тем, кто купил его методичку. 

Собственно, именно удовольствие и заставляет нас не замечать явные ошибки. А если автор попал мимо удовольствия — сразу начинаешь замечать, что из стены дворца торчит арматура, а на прекрасном лике ангела проступило пятно разложения.

Именно в этом секрет потребления книг, которые вроде бы невозможно читать. Авторы доставляют определённое удовольствие — и читатель его получает. А буквы не так важны. В конце концов, буквы у нас и у Гомера примерно одинаковые — но у Гомера почему-то получилось лучше.

Конечно, есть книги настолько ужасные, что их могут потреблять только так называемые функциональные читатели — то есть люди, которые не особенно задумываются о чтении и раз за разом получают знакомое удовольствие. В принципе, если удалось собрать достаточно много таких читателей, эти книги могут даже набрать внушительную статистику и заставить людей спорить: может быть, в них действительно что-то есть?

Вычислить такие книги довольно легко. Там, где у автора нет возможности удалить негативные комментарии, книгу неизменно люто ругают и находят в ней огромное количество ошибок. А те, кто её хвалит, в то же время не могут назвать причину, по которой они это читают. Как правило, звучит именно оправдание: «Это же ненапряжное чтиво, просто жвачка для мозгов».

Соблазн полагаться на функциональных читателей очень велик, но у них есть серьёзный недостаток. Они не замечают логических или фактических ошибок, корявого языка, полной психологической недостоверности. Но в то же время они не замечают ни имени автора, ни качества самой истории — по большому счёту они слушают одну и ту же историю, просто от разных авторов. И очень яростно реагируют на любую попытку отступить от привычного шаблона.

Шаг вправо, шаг влево — и вы пролетели. Тем более что предложение в этой нише всегда очень большое.

А с появлением нейросетей оно становится ещё больше. Человек никогда не сможет писать более форматно, чем робот.

Потому что человек мыслит, а робот — нет.