Справедливость для Шеси

Ше. Еще недавно меня называли Ше или Шеся. Мама целовала меня первого, когда возвращалась домой. Братья и сестры едва ли не дрались, чтобы поиграть со мной. Вторая своими копытцами мяла мне отборные капустные листы, “чтобы наш Шесечка кушал нежное блюдо, такое же, как он сам”. Трешка утаивал самые красивые шишки в лесу и делал из них новые игрушки. Для меня.

А потом случилось страшное: мама меня предала.

Я ведь спрашивал ее. Вечерами, украдкой выскакивал из-под теплого одеялка, перебирался под ее мягкий бок, и тихо шептал:

— Мамочка, я же у тебя самый младший?

— Конечно, Ше, — отвечала она, гладя меня между набухающих рожек.

— Мамочка, — не отступал я, обнимая ее за плечи и прижимаясь своей щекой к ее щеке, — я же останусь таким? Навсегда?

— Ох и нежный ты у меня, Шеся, — шептала в ответ мама, целуя меня в розовый носик. — Конечно, да. Ведь я тебя так люблю.

И тогда я спокойно замирал под ее боком и тихонько посапывал от удовольствия.

Оказалось, все эти ночи, все эти слова и ее поцелуи, ее обещания не стоят ничего! Она вероломно обманывала своего сына! Поступала хуже, чем тетка Патрикеевна. Та хоть лиса, ее понять можно, у нее природа такая. Но как такой двуличной может оказаться коза? И к кому? К своей кровинушке! К младшенькому! Самому любимому шестому козленочку.

В тот злополучный вечер дверь распахнулась так сильно, что ручка ударила об стену и оставила на дереве зарубку о черном дне навсегда. За окном бушевала гроза, вдали шумел лес, предрекая мою горькую участь. Мама, укутанная в серую шаль, прижимала к себе какой-то сверток. Я подумал было, что она купила хрустальную вазу. Давно о ней мечтала, да никто не дарил. Еще заметил другую странность: мои братья и сестры замерли, как сторожевые псы, почуявшие дикого зверя. Устремили мордочки на маму со свертком. Первач с придыханием спросил:

— Кто?

Помню, как удивился: не слишком ли старший на солнце сегодня много времени провел, что мать родную не узнал? А мама улыбнулась такой кривоватой улыбкой на одну сторону, перехватила свой сверток поудобнее, ногой дверь за собой закрыла и тихо, отворачиваясь от свертка, произнесла:

— Семеринкой будет. Девочка.

Вторая и Четка взвизгнули так, что пламя в печи взвилось выше. Мать шикнула на них, те и закрыли рот копытцами. А братья довольно засуетились: стул матери отодвинули, мою старую кроватку из кладовки зачем-то вытянули. Я только и успел, что стукнуть копытцами и в растерянности произнести:

— Ме-е-е…

Все замерли, уставились на меня, и в тот же миг дом наполнил страшный крик. Так кричат мелкие птицы, попавшие в силки. Братья и сестры кинулись к маме, окружили ее. Мама затрясла свой сверток, напевая мою любимую колыбельную. Нестройный хор козлят подхватил песню.

— Да что происходит-то? — вскричал я, вскакивая на лавку.

Первач зашипел на меня, я нагнул голову, выставляя лоб вперед — пусть только попробует еще раз так сделать, уж я ему. Прямо в пузо!

Мама торопливо сунула сверток Второй, что-то шепнув, и подошла ко мне. Елейным голоском запричитала, устроившись рядом на лавке:

— Шесечка, хороший мой, не шуми, пожалуйста.

— Что вы от меня скрываете? — набычился я.

Мама губы пожевала, носиком передернула:

— Понимаешь, Шесечка. Мы… — шмыгнула, потом кашлянула. — сюрприз тебе хотели сделать. И вот.

Она указала копытцом на Вторую со свертком и широко улыбнулась.

— Что вот? — буркнул я.

— Сестричка у вас теперь есть. Семеринка. Наша седьмая козочка.

В избе тихо стало, что на том погосте, куда нас дядя Бобик водил гулять. Все опять на меня уставились, подрагивая редкими бороденками, помаргивая большущими глазенками.

— Какая такая сестричка? — не понял я. — Ты же…

Здесь-то и настигло меня озарение, выскочило как солнце из-за темного леса.

— Ты обещала, что навсегда, — тихо проблеял я, глядя матери в глаза. — Ты обещала!

Последнее я уже выкрикнул, потому как мама глаза от меня отводила, уши у нее вниз опали.

— Шесечка, мы же тебя все равно любим, как прежде, — вышел вперед Трешка, разводя копытца в стороны.

Прежде. Прежде? Какой прежде, если этот верещащий сверток уже собрал всех вокруг себя? Если они все от меня скрывали, а значит, готовились оторвать свою любовь от меня? Зачем им я, тот, у кого уже рожки пробиваются, голос ломается, когда у них теперь есть мелкая девчонка?!

Глаза враз видеть перестали четко, будто я голову в ведро с водой опустил. Бросился я прочь из избы, в самую грозу. Забился в углу под забором за березой — там меня никогда найти не могли, сколько бы рядом ни бродили. И слезы, смешанные с дождевой водой, глотать начал.

Мама с Первачом и Трешкой выскочили, бегали, звали. Кричали, что “Не изменится ничего”. Ага. Как же.

Ночью, конечно, пришлось мне в дом вернуться — страшно да и продрог весь.

Сверток в белый комок превратился, и в моей старой кроватке лежала, копытце посасывала. Мать меня увидела, подскочила, переодевать, вытирать начала, на стол накрывать — ужин-то я пропустил. Но стоило этому пищащему отродью умудриться потерять копытце изо рта и замычать, как мать кинулась к ней, а мне бросила:

— Шесечка, каша в котелке на печи, наложи себе, покушай.

С той ночи все наперекосяк и пошло. Трешка теперь шишки да орехи собирал и погремушки из них делал. Вторая молоко каждые три часа грела и мелкой давала. Четка ей сказки рассказывала, Пятак пеленки менял. Первач всех строил, чтобы в избе тишина была, и забирал остальных на двор переделывать песочницу. Целые горки спроектировал! Меня тоже звал постоянно. Я ему язык показывал и отворачивался. Убегал из дома по дальним лугам шляться — никто даже не подумал меня искать или ругать потом. Листы капустные теперь жесткими стали, Вторая заявила:

— Давай научу тебя, будешь всегда самое мягкое кушать, коли сам умеешь.

Нашла дурака. Они все твердили, что для меня не поменялось ничего. И это не поменялось?! Да вся жизнь под откос пошла!

А самое главное — что ждет дальше? Если мелкая еще только копытце свое обсасывать может да верещать так, что в лесу слышно? Что будет, когда она бегать начнет? Платьица носить, которые ей мамка все нашивает? А я хожу в драных штанах! Видишь, вот, заплатка. Заплатка! Вместо новых. Так что, очень мне помощь нужна твоя. Ты уж не откажи мальцу, а?

Серая лапа взметнулась вверх, почесала себе между ушами. Огромные карие глаза глянули сквозь чащу в сторону избы. Из пасти мерзкий дух вырвался вместе с длинным вздохом.

— Да, дела, — протянул тот, кто мог все исправить. Восстановить справедливость. Вернуть мое место.

— Как говоришь, кодовые слова звучат?

Я аж подпрыгнул от радости, копытцами стукнул. Согласился!

— Давай, научу. Тоненько так, по козлиному:

Козлятушки, ребятушки! Отопритеся, отворитеся! Ваша мать пришла – молока принесла; Бежит молоко по вымечку, Из вымечка по копытечку, Из копытечка во сыру землю!