(с) Реверсивная нейротранспозиция: переделка ‘Крылатых качелей’

«Взлететь, чтобы плыть…»

Капитан Ерёмин парил у главного иллюминатора, рассеянно наблюдая за медленно удаляющейся Землёй. Она становилась всё меньше, превращаясь из огромного сине-зелёного шара в холодный мраморный шарик, и знакомое, липкое ощущение возвращалось к нему с каждым километром высоты. Ощущение, что воздух никогда не был тем, чем его считали поколения учёных и инженеров. Что он обладал сложной, почти осязаемой структурой. Что он не просто заполнял пространство между предметами, а связывал их, передавал колебания, формировал пограничные слои, рождал подъёмную силу не из чистой геометрии крыла, а из глубокого взаимодействия материи и объекта.  

Ерёмин чувствовал это кожей. Каждым нервным окончанием. Каждой клеткой организма. Особенно, когда проваливался в сон, который возвращался к нему с настойчивостью, граничащей с физиологической потребностью. Ерёмин чувствовал эфир…  

***  

Сон начинался с рывка. С налетевшего тёплого ветра. Он стоял на краю обрыва, и мощный восходящий поток предлагал себя как опору. Он делал широкий взмах руками, напрягал мышцы, руки-крылья как будто обволакивало чем-то густым, вязким, обладающим колоссальной упругостью. Он физически ощущал, как поток дарит мощную подъёмную силу. Он чувствовал в этом потоке своё тело, он мог управлять им…  

Это был земной рай, абсолютная свобода движения в плотной, живой среде. Но потом начинался кошмар…  

Парящий человек влетал в терминатор. Резкая, как лезвие бритвы, граница, где свет переходил в абсолютную тень. И опора, и поток исчезали. Не плавно растворялись, а обрывались. Он влетал в эту пугающую темноту, и его руки-крылья мгновенно теряли смысл. Он падал. Бесконечное, тошнотворное падение в структурный ноль, где не было ни сопротивления, ни света, ни звука. А внизу, в глубине этой чёрной бездны, почему-то проступали контуры лунных кратеров, жёстко подсвеченные мёртвым контровым светом заходящего Солнца, подчёркивающим их абсолютную, каменную безжизненность. И тогда он кричал, разрывая горло в безвоздушном пространстве:  

— На Луну нельзя! Прилуниться невозможно!  

***  

Ерёмин моргнул, возвращаясь в реальность. Капля пота оторвалась от его виска и медленно поплыла к вентиляционной решётке. Он никогда не рассказывал об этом сне Зимину. Психолог миссии и так считал его «склонным к пространственной дезориентации», не хватало ещё, чтобы Генка пожаловался Маринке, Маринка — Ане, и понеслась сплетня по городку…  

За его спиной ритмично, как метроном, стучали клавиши. Генка Зимин, бортинженер, настоящий друг и свояк по совместительству, уже четвёртый час не отходил от навигационной консоли. Зимин был человеком-маятником: жёсткий, угловатый, редукционист до мозга костей. Он не верил в интуицию или «текстуру пространства». Он верил только в цифры. Именно паранойя, этот маниакальный контроль и переконтроль каждого показателя не раз вытаскивали их дружный экипаж из передряг.  

Зимин перестал печатать. Тишина в рубке стала густой.  

— Седьмой канал, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был сухим, напряжённым. — Датчики микровозмущений.  

Ерёмин медленно развернулся в воздухе, уперевшись пальцем в переборку.  

— В пределах?  

— Формально — да. — Зимин наконец поднял на него глаза. В них не было спокойствия. — Но амплитуда колебаний ритмична. Она синхронизируется с частотой работы маршевых двигателей. Словно призрачные остатки атмосферы снаружи реагирует на наш импульс.  

— Вакуум не может реагировать, Геныч, там же плотность почти нулевая, — автоматически ответил Ерёмин, но внутри у него похолодело.  

— Может, — тихо сказал Зимин. — Если он не пуст.  

Ерёмин отвернулся к иллюминатору. Земля была уже просто яркой точкой.  

— Продолжаем программу. Арина, переведи внешние сенсоры в режим максимальной чувствительности.  

— Слушаюсь, капитан, — отозвался Енк. Голос Арины был мягким, обволакивающим, по прихоти земных самоделкиных, созданным на основе голосовых паттернов их жён, Анны и Марины, и обладал странной, почти материнской эмпатией, сглаживающей углы в замкнутом пространстве.  

***  

Время без предупреждения разорвало на «до» и «после». Не было ни вспышки, ни сирены — только чудовищный, глухой удар, чем-то напоминающий удар спасательной капсулы-шлюпки, летящей с атакованного неприятелем линкора, о воду. Служил Ерёмин во флоте и помнил это ощущение не понаслышке. У капитана вдруг перехватило дыхание, а позвоночник жалобно хрустнул, налетев на край переборки. Корабль содрогнулся всем корпусом, словно на крейсерской скорости влетел в невидимую стену из бесконечно прозрачной смолы.  

— Ударная нагрузка! — Ерёмин вцепился в первый попавшийся под руку поручень, борясь с тошнотой от резкой перегрузки. — Что с тягой?!  

— Двигатели на максимуме! — голос Зимина сорвался на нехарактерный для него визг. Его пальцы судорожно бегали по сенсорным панелям, пытаясь усмирить пляшущие графики. — Но скорость падает! Павел, мы тормозим! Мы упираемся во что-то!  

Ерёмин уставился на главный экран. Цифры телеметрии сходили с ума. Корабль не просто терял скорость — он тонул в невидимом эфире, и чем отчаяннее маршевые двигатели исторгали из себя плазму, тем жёстче, тем непробиваемее становился этот вязкий барьер.  

— Арина! — закричал Ерёмин, и в его голосе появился саркастический обертон, который неумело скрывал панику. — Подруга дней моих суровых, старушка дряхлая моя! Что, чёрт возьми, происходит с моим кораблём?!  

— Капитан, — голос Арины оставался пугающе спокойным, контрастируя с красной мигающей иллюминацией рубки. — Внешняя среда демонстрирует выраженные неньютоновские свойства. При резком кинетическом и термическом воздействии она сопротивляется. Импульс наших двигателей воспринимается средой как проникновение. Сопротивление растёт экспоненциально. Пространство не пусто, Павел. Оно вязкое.  

Зимин медленно повернулся в сторону капитана. В его глазах проявился животный ужас, смешанный с горьким торжеством человека, чьи самые мрачные параноидальные расчёты только что подтвердились.  

— Геныч, глуши маршевые! — рявкнул Ерёмин, расстёгивая ремни.  

— Нет! — Зимин вцепился в консоль, буквально закрывая собой рубильники аварийного отключения. — Если мы сбросим тягу, мы потеряем ориентацию! Мы застрянем в этой аномалии навсегда, нас раздавит статическим давлением! Дай мне минуту, я рассчитаю обходной вектор, мы пробьём её под углом!  

— Времени нет, сука! Мы не пробьём, мы разобьёмся о эту стену, как муха о лобовое стекло! Отключай!  

Ерёмин рванулся к нему. В невесомости, которая вернулась в рубку сразу после того, как корабль перестал ускоряться, драка выглядела не как голливудский боевик, а как отчаянная, неуклюжая борьба двух тонущих людей. Ерёмин вцепился в плечо напарника, пытаясь оттащить его от пульта. Зимин, всегда такой рассудительный, сейчас бился в конвульсиях отрицания и ударил капитана локтем в рёбра. Ерёмин выдохнул, но ответил коротким, злым ударом кулака в челюсть. Голова Зимина дёрнулась, из разбитой губы и носа выкатились неуловимые бусины крови, застывшие в воздухе алыми диадемами. Они сцепились, тяжело дыша, отталкиваясь ногами от переборок и вращаясь вокруг общей оси.  

— Ты убьёшь нас своей интуицией! — прохрипел Зимин, вытирая кровь тыльной стороной ладони, размазывая её по щеке. — Ты всегда лезешь на рожон!  

— А ты заморозишь нас своими формулами, когда дом уже горит!  

Корабль содрогнулся снова, на этот раз с протяжным, тошнотворным скрипом металла. Свет погас, включилось аварийное багровое освещение, превратив плавающие капли крови в чёрные жемчужины.  

— Внимание, экипаж, — голос Арины прозвучал чуть громче, но в нём не было ни осуждения, ни тревоги. Он был тем самым мостиком, который соединял два берега их безумия. — Структурная целостность силового набора на пределе. Геннадий Викторович, ваши расчёты подтверждаются: при сохранении текущей тяги разрушение корпуса наступит через сорок две секунды. Обходного вектора не существует, преграда фронтальная. Павел Александрович, ваша интуитивная гипотеза о смене парадигмы взаимодействия со средой является единственно жизнеспособной. Пожалуйста, перестаньте драться.  

Оба мужчины замерли, глядя друг на друга сквозь багровый полумрак. Капли крови медленно дрейфовали между ними, как крошечные, остывающие планеты.  

— Аринка права, — тихо сказал Ерёмин, разжимая пальцы на воротнике комбинезона Зимина. — Твоя паранойя спасла нам жизнь, Геныч. Но мне решать, как из этого выбраться. Доверься мне. Как тогда на Алькоре.  

Зимин тяжело сглотнул, глядя на плавающие капли своей крови. Его редукционистский, выверенный до десятых долей мир трещал по швам, но цифры на экране, безжалостные и точные, неумолимо подтверждали слова Енка. Он медленно, с трудом отвёл руку от консоли и оттолкнулся к своему креслу.  

— Что делать? — спросил он, и в его голосе впервые за долгие годы не было спора. Только свинцовая усталость и слепое доверие.  

Ерёмин закрыл глаза. Как будто снова увидел сон. Но теперь, на грани гибели, он понял его истинную суть. Во сне он не бил по воздуху. Он не рвал его взрывом. Он позволял среде обтекать себя, находя резонанс. Он не покорял поток — он становился его частью.  

— Арина, — сказал Ерёмин, открывая глаза. — Отключи маршевые импульсы. Полностью. Переведи манёвровые двигатели на минимальную, непрерывную тягу.  

— Это нарушает все базовые протоколы астродинамики, капитан, — ответила Арина, но в её интонации проскользнуло нечто похожее на тёплую улыбку. — Выполняю.  

Гул двигателей изменился. Из рвущего, натужного рёва, пытающегося пробить пустоту, он превратился в низкое, вибрирующее, почти утробное гудение. Корабль перестал биться о невидимую преграду. Он замер на мгновение, повиснув в структурном нуле, а затем, невероятно медленно, плавно, начал двигаться вперёд. Он не летел. Он плыл.  

Ерёмин оттолкнулся от переборки и подплыл к главному иллюминатору. Луна висела прямо по курсу. Но теперь, когда корабль перестал искажать пространство вокруг себя взрывной тягой, он видел её истинную суть. Её края размывались, искажались, превращаясь в концентрические кольца интерференции. Это был не твёрдый каменный шар. Это был узел напряжения, стоячая волна на границе сред, грандиозная оптическая иллюзия, поддерживаемая гравитационным резонансом вязкого космоса.  

— Нельзя на Луну… — прошептал Ерёмин, прижимаясь лбом к холодному стеклу, повторяя слова из своего сна. — Там нет опоры. Прилуниться невозможно.  

Зимин подплыл рядом, держась за поручень. Он смотрел на те же искажённые, призрачные контуры. Он больше не выглядел победителем, чьи мрачные прогнозы сбылись. Он выглядел человеком, который осознал истинный, пугающий масштаб своего незнания.  

— Мы не долетим до неё, да? — тихо спросил бортинженер.  

— Не в этот раз, — ответил Ерёмин, не отрывая взгляда от призрачных кратеров. — И не на этом корабле.  

Корабль медленно разворачивался, используя невидимую текучесть эфира, чтобы начать долгий путь обратно, к голубому мраморному шарику Земли. Ерёмин смотрел в черноту, и где-то в глубине сознания, за пределами страха, адреналина и боли от ушибленных рёбер, он чувствовал странное, светлое спокойствие. Он знал, что однажды человечество перестанет строить железные трубы, чтобы взрывать их о невидимые стены. Оно вспомнит, как чувствовать истинную вязкость пустоты.  

Чтобы плыть…