(с) Сумеречный Варпанк. Режанринг рассказа «Медовый спас» на конкурсе сплаттерпанка от Sango

Июльская жара плавила разбитую снарядами, заросшую бурьяном, позапрошлогоднюю пашню. В паре километров от полуразрушенной деревушки, которая с неопределенной регулярностью переходила из рук в руки воюющих сторон, на выселках, затерялась старая пасека. Стояла пасека в излучине прохладного ручья, на бесперспективном, с точки зрения боевой фортификации, холмике. По соседству с тремя, чудом сохранившими часть листвы, вековыми дубами, окруженными гнущимися под палящим солнцем зарослями осоки, ютился мшаник и покосившаяся халупа. Между пашней и ковром осоки тянулся просёлок, который упирался в пасеку и старый мельничный омуток.

Полевые командиры с обеих сторон знали, что на хуторке живёт одинокая женщина, вдова пасечника, которого по странному стечению обстоятельств убило, случайно залетевшим с другого участка боевого соприкосновения, дроном.

Во времена относительного спокойствия или коротких огневых передышек, со стороны деревни заходили военные, кто мёда попросить в обмен на сухпай, кто прохладного кваса кружку, зимой — теплого сбитня. Вдова не сильно разбиралась в знаках отличия говорящих на одном языке военных, никому в удовольствии вкусить медового питья не отказывала, а когда забирали всё, что могли унести — молча отдавала. Вдова всегда молчала, и никто наверняка не знал, нема она или говорит?!

Медоносам и пчелам тоже было не до выбора стороны, поэтому они беспрестанно трудились вместе со вдовой. И хотя грохот арты и пороховая гарь иногда отвлекали от работы, летний взяток был на удивление сверхплановым, а вдова практически не разгибалась, качая мед и накидывая новые магазины на улья.

В один из жарких вечеров, когда солнце, багровое и тяжёлое, касалось облезлых от ударных волн посадок, через плотный бурьян на пасеку приполз дезертир.

Она накормила его густой кашей из прогорклой гречки и просроченной тушёнки, пахнущей дымом прессованного торфа и ещё чем-то сладким. Он ел жадно, давился, голод был сильнее осторожности, руки дрожали, потому что он не помнил, когда в последний раз ел нормальную пищу. Женщина ничего не спрашивала и совсем ничего не говорила, и только легкая неподвижная улыбка изредка проглядывалась из-под широкополой маски пчеловода.

Она налила ему медовухи — густой, тягучей, чем-то похожей на недовыброженный херес, пахнущий перегретым воском и травами. Солдатик дернул пойло  залпом, не чувствуя хмеля, а уже через минуту его ноги обмякли и утратили чувство опоры, веки смежило как магнитом, и он заснул прямо на лавке.

Очнулся солдатик от того, что его распухший и саднящий от непонятных повреждений висок, к которому прилип пропитанный кровью локон жидких соломеннорыжих мальчишьих волос, получил порцию соленого пота в открытую рану. Было душно и отчего-то влажно. Он рефлекторно мотнул головой и тут же ударился другим виском о древесную поверхность, стенку, шершавую, теплую, недоструганный древесный массив, пахнущий то ли сладковатой ольхой, то ли сырой осиной.

Когда глаза привыкли к темноте, с леденящей ясностью, солдатик дотумкал, что находится внутри вертикального, предельно узкого ящика. Кроме древесины, сквозь щель наверху, откуда пробивался  тонкий луч света, пахло густым, забродившим мёдом, смешанным со стойким запахом прополиса и той самой приторной, тошнотворной тухлятиной, навязчивость которой тревожно просачивалась снаружи.

В тесноте этого вертикального, казавшегося шестигранным ящика, невозможно было полноценно расправить лёгкие, и он задышал короткими, судорожными рывками, вдыхая бедную атмосферу деревянного сосуда и собственного страха, и это была не просто паника, а первобытный, животный ужас, заставляющий сердце биться о грудину с такой силой, что в глазах темнело от напряжения.

«Как же называется эта штука для заселения приблудными пчелиными роями?» — пытался собраться мыслями беглый солдатик. Борть? Колода?… Догадка оказалась вполне себе логичной… 

А на пороге отчаяния, заточённый в колоду солдатик родил странную мысль…

Гробы-то тоже шестигранные?! А зачем?

***

Над просевшими ульями когда-то процветавшей пасеки, распугивая вернувшихся со сбора нектара пчел, напряженно зажужжал квадрокоптер, чем-то напоминавший повадками встревоженного шершня. Его высокооборотистые крылья резали душный воздух, поворотный глаз камеры всматривался в заросли иссохшего чертополоха, что разросся ярким лилово-рыжим островом по ту сторону позапрошлогодней пашни. Через пару минут, чуть ниже брода, образовались две бородатые фигуры штурмовиков, бесшумно кативших, переправляющих своих коней-эндуро через ручей.

Аккуратно схоронив мотоциклы около первого дуба, штурмовики заняли соответствующие текущему боевому расчету позиции, один — у второго, а второй — у третьего. Бородачи, в заляпанной кроссовой глиной снаряге, залегли по номерам и протерли свои «микроскопы».

— Пцц… — цикнул первый номер второму, изобразив один палец на руке и ковшик у груди, означавшие, что видит женщину.

Второй номер информацию принял и прильнул к оптическому прицелу. Ещё через минуту, через открытые воротца мшаника, при помощи высокократной оптики бородачи увидели совершенно поразительную картинку.

Странная, нескладная, на первый взгляд, женщина неопределенного возраста в широкополой маске пчеловода, нагруженная двумя огромными пластиковыми ведрами, легким рывком вскочила на полог, размещенный строго над ровным рядом из огромных свежеструганых бортей. Оказавшись наверху, она красивым плавным движением опрокинула оба ведра янтарного мёда в крайнюю колоду, потом опустилась на колени, странно и неестественно выгнулась, ее позвоночник как будто надломило… Женщина закинула голову и наклонилась над одной из колод. Ее челюсть распахнулась на предельный анатомический угол, а из горла толчком хлынула густая, странная масса. Она извергла её в темное нутро шестиграного ящика, и не разгибаясь, странным нечеловеческим аллюром переползла дальше, и точно так же отрыгнула порцию консистента в следующую колоду.

Второй номер бородачей не выдержал. Его желудок судорожно сжался от этого странного, пугающего зрелища, и странным образом заурчал…

— Твою мать, ну и жуть… — сдавленным шепотом выругался штурмовик, отводя взгляд от линзы.

Звук был ничтожным, но женщина услышала, а первый номер увидел в прицел, как она замерла и тут же довернула шею строго в сторону третьего дуба. Первый номер видел, как заплывшие странным янтарным блеском глаза сфокусировались точно на позиции напарника. Губы вдовы медленно растянулись в странную улыбку, и она нечеловечески зажужжала. За несколько секунд все пчелы, находящиеся в воздухе, прервали системный трафик и взялись тревожно и беспорядочно барражировать в районе дубов. Ещё через несколько секунд стало понятно, что образуется огромный рой пчёл-защитниц, вылетающих из ульев.

— Валим, командир, сейчас! — зарычал второй номер и рванул в сторону мотоцикла.

Штурмовикам сильно повезло оказаться более подвижными, еще не остывшие моторы эндуро взревели, и многоопытные бойцы умчали прочь с проклятой пасеки, получив не более десятка пчелиных укусов на двоих…

***

В живой природе встречаются два вида трутней. Счастливые трутни гибнут во время брачного облёта матки, при спаривании… Несчастные же трутни, которых бесконечно много, какое-то время кормятся за счет пчелиной семьи, может быть за счет другой пчелиной семьи… Пока идёт основной взяток, рабочим пчелкам не до трутней, а вот потом от приблудных халявщиков избавляются, часто казнят у подъезда, в смысле в районе летка, рвут крылья, лапы, кромсают как получится, поэтому у входа в семейный дом — горы трупней, эээ… трутней.

Покойный муж хозяйки пасеки трутнем не был, и по соображениям семейного долга пасеку развивал как мог. За несколько недель до войны, муж привёз невероятно качественные и здорово высушенные слэбы для устройства колод. Слегка струганул, но запиловку на ус успел сделать только с одной стороны. А потом не до этого, а потом…

Вдова же гробы делать не умела, но как собирал колоды муж, видела. Из запаса пиломатериалов она собрала первую колоду, как могла уложила останки мужа, как могла состыковала слэбы, как могла законопатила щели отжимом забруса, как могла залила всё это растопленным мёдом. Ну а что она могла ещё? Могилу копать?!

Ну а уж коль получилась первая колода, получилась и вторая, и третья…

***

К приходу парочки хлеборезов, у вдовы было девять колод в гнезде и три свободных. Появились хлеборезы со стороны позапрошлогодней пашни, бурьян на которой давно выгорел, так что хлеборезы больше пылили, чем прятались. Явились такие, двое из ларца, одинаковы с лица, в дорогом базовом слое под одеколон и нулёвых трекерах под ядовитый перегар.

Как положено, хозяйка гостей накормила чем могла и напоила чем хлеборезы хотели…

К сожалению, были хлеборезы чересчур великоваты для гнезда, плечами широки, животами глубоки. Не стала вдова хлеборезов в гнездо брать. Дала мёда и консервов, что были. По утру хлеборезы ушли через брод. Недалеко ушли, злой шершень догнал и сделал «бум».

***

Для пчелиной матки, гнездо её — её семья, улей — место обитания и малая Родина, ареал облёта — большая Родина и Мир вообще. Бывает, матка гибнет или умирает от старости, рабочие пчелки быстренько собираются в гнезде и решают проблему. Говорят, каким-то там специальным жужжанием и правильным кормлением, внутри доброй пчелиной семьи, в гнезде, из обычной личинки получается матка-принцесса. А если не получается, улей роится и улетает в поисках пчелиной мачехи. Некоторым — везёт…

Даже некоторым трутням везёт. Плодиться же надо…

———————

Оригинал: https://author.today/work/613890