От автора: О возвращении, трех месяцах работы и рождении «Семибоярщины».

Приветулики, достар! Знаю, что затерялась на целых три месяца,
но на то была важная причина. Все это время я без отдыха работала над
кое-чем совершенно новым. До публикации остался всего месяц,
так что пришла пора для первых новостей!

«Семибоярщина» – официальная промо-повесть и пролог к масштабному роману
«Багратион. Последний наследник».
Альтернативная история, славянское фэнтези, бояръ-аниме и летописное повествование.

Что, если истоки Великой Российской Империи уходят на несколько столетий глубже, в эпоху Семибоярщины, древних богов и родовых фамильяров?
Прежде чем над Русью поднялось единое знамя, она была разделена между семью великими княжескими домами. Это было время, когда одна клятва меняла судьбу княжеств, а одна война определила будущее всей Руси.

...Человека этого звали Василий Иванович Шуйский, и путь его к тому дню, когда в Лисьем Долу пролилась первая кровь Смуты, был долог – куда дольше, чем о том любят рассказывать позднейшие сказители.

Род Шуйских происходил из захолустного городка Шуи на порубежье земель Мстиславских и Лыковских – рода, по знатности древнего, если верить иным родословцам, даже самих Мстиславских, но давно захудалого и, что куда важнее для этой истории, бесплодного на фамильяров. Целыми поколениями рождались в этом роду дети, так и не обретшие звериного побратима, – участь, которую при иных княжеских дворах сочли бы позорной, но которую в самой Шуе давно научились не замечать. Иные хронисты видят в этом древнее проклятие, наложенное будто бы за грех одного из прежних Шуйских, дерзнувшего некогда осквернить капище на границе с Лыковскими лесами. Другие – попросту угасание крови, слишком долго дробившейся между младшими ветвями без славы, земель и выгодных браков. Так или иначе, к тому времени, когда родился Василий Иванович, ни один из живущих Шуйских фамильяра не имел, и сам он в отрочестве не питал на этот счет особых надежд, довольствуясь, как многие бесфамильные дети мелких родов, службой при чужих дружинах.

Служба эта, впрочем, дала ему то, чего не могло дать происхождение. В молодые годы Шуйский участвовал в нескольких порубежных походах Воротынских против степных кочевников и заслужил у видавших виды воевод редкую для безродного репутацию человека, одинаково хорошо владеющего и мечом, и словом, а слово это, как позже скажут многие, оказывалось порой опаснее любого меча.

Что случилось с ним дальше, историки спорят по сей день, ибо на несколько лет Шуйский совершенно пропадает из всех известных разрядных записей и родословных книг, будто человек этот на время перестал существовать для мира живых. По одним источникам, он в те годы странствовал среди северных скитов, где, по слухам, еще хранились запретные списки волховских книг, пережившие крещение Руси лишь потому, что укрыты были в местах, куда не добирались ни княжеские тиуны, ни церковные соглядатаи. По другим – жил отшельником в самой глухой части Ветлужских дебрей, на землях, номинально принадлежавших Лыковым, но фактически ничьих, куда даже сами Лыковы, при всей их учености в делах волховских, заходить остерегались, помня старые предания о капище, стоявшем там еще до всякой памяти живущих родов.

Вернулся Шуйский из этих скитаний другим человеком и не один. 

Фамильяра у него не было в привычном смысле этого слова, каким рождается лев у Багратионов вместе с младенцем в колыбели или сокол у Романовых является матери во сне за три ночи до родов. То, что сопровождало Шуйского с тех пор – тварь, которую позднее прозовут Змееносцем, – не было даровано ему по праву крови и не избирало его само, как исстари избирают фамильяры своих носителей. Его, если верить наиболее осторожным из хронистов, Шуйский создал сам на позабытом капище в глубине Ветлужских дебрей, в ночь, которую поздние летописцы называют то Купальской, то, вопреки всякому здравому смыслу, самой длинной ночью года, сплавив воедино то, чему по закону старых богов служить порознь.

Но Змееносец был лишь малой частью того, что Шуйский вынес из своего изгнания. Ибо там же, в глубине дебрей, среди позабытых капищ, куда не заглядывал ни один поп и ни один волхв уже много поколений, он, по его собственным словам, дошедшим до нас через придворных летописцев уже иного, императорского времени, обрел не просто силу, но бога.

О Чернобоге на Руси помнили немногое – тень, приписываемая старым сказаниям задолго до крещения, темный противовес светлым покровителям родов, тот, кому не молились вслух и чье имя произносили разве что в заговорах от беды. Одни из позднейших богословов полагают, что Шуйский и вправду пробудил нечто древнее и позабытое, дремавшее в тех дебрях со времен, когда Русь еще не знала единого бога вовсе. Другие, более склонные к трезвому взгляду на вещи, уверены: никакого Чернобога не существовало до тех пор, покуда Шуйский сам не назвал этим именем то, что сотворил вместе со Змееносцем, и что весь рассказ о пробуждении древнего бога был лишь удобной одеждой, в которую он обрядил собственное честолюбие, чтобы оно выглядело волей высших сил, а не капризом одного человека.

Так или иначе, вернувшись из Ветлужских дебрей, Шуйский более не искал признания среди князей как один из многих. Замысел его, как станет ясно немногим позже, был иным и куда более дерзким: подобно тому, как некогда единый бог, принесенный на Русь при крещении, сплотил под одной верой десятки прежде разрозненных племен и капищ, так и теперь, рассуждал Шуйский, лишь единая вера в единого бога сможет сплотить семь враждующих княжеских родов под единой рукой...