О рутьерском быте

  - Отрадно видеть, что вы пребываете в добром настроении и сохраняете силы шутить, мои друзья, - в этой тишине голос Верховной Гиены прозвучал почти мягко, - Я всегда говорил, потерять чувство юмора – то же самое, что потерять верный кинжал на поле боя. Я никогда не рассказывал про своего приятеля, Робена-Малютку? Он промышлял тем же ремеслом, что и мы с вами, только в Швабии, входил в рутьерский отряд «Славные Сыны». Иногда мне казалось, что Господь при рождении наделил его таким запасом оптимизма, словно намеревался одним махом компенсировать все кислые швабские рожи. 

  Когда под Фюссеном перед боем зарядил дождь, промочив весь их порох, он хохотал и утверждал, что так даже лучше – от грохота аркебуз у него делается мигрень, хоть раз можно будет наступать в приятной тишине. Между прочим, остался единственным живым из всей сотни, несмотря на то, что алеманнские пики отведали на вкус его рубца и лишили половины кишечника. Когда под Равенсбургом другие рутьеры из «Мамочкиной Дюжины» угостили их фосгеновыми снарядами, Робен-Малютка неделю валялся под кустом, выблевывая из себя потроха, но стоило ему оторваться от земли, как он принимался хохотать и твердить, что впервые хлебнул такого роскошного пойла – стократ лучшего, чем здешнее вино. Он потерял одно легкое и один глаз, но снова выкарабкался и даже сносно держался в седле. Свет не видывал более жизнерадостного сукиного сына, вот что я скажу. 

 Ей-Богу, даже если бы черти тащили его вниз за пятки, он и то хохотал бы и твердил, что теперь наконец можно будет погреть кости – уж в Аду-то, по крайней мере, топят не угольной пылью да щепой! В последний раз, когда я его видел, он сидел в замке пфальцграфа, но не в той части, где комнаты для почетных гостей, а пониже, где соломенные матрацы и железные решетки. Все из-за дурацкого случая. Какой-то баронишко подбил его сжечь одно село, заплатив сотню флоринов, мол, недоимка за ним серьезная числится и надо бы проучить наглецов. Робен-Малютка всегда отличался легким нравом – сжег дотла, на совесть, одни угольки остались. А после выяснилось, что село это платило дань самому пфальцграфу, мало того, там обитал лучший микробиолог всей округи, также превратившийся в угольки вместе со всем семейством. А баронишко вовсе и не баронишко никакой, а хитроумный шпион из Аквитании. Вот и попал наш Робен-Малютка в ощип. 

 Два месяца скрывался в лесах от пфальцграфских людей, даже почти выскользнул в Бургундию, но когда за его голову объявили награду в двести флоринов, «Славные Сыны» рассудили, что смогут смириться с его утратой за такую сумму и, переломав для верности ноги, сдали властям, точно теленка-двухлетку. Но знаете, даже в гостях у пфальцграфа этот негодник не терял присутствия духа. Знал, шельмец, что судьба любит шутников, которые легко относятся к жизни, а потому частенько выводит их из ситуаций, в которых даже ангел-хранитель махнул бы рукой. Робен-Малютка даже за решеткой оставался самим собой. Скалился и хохотал, утверждая, что местные сухари вполне пришлись ему по вкусу, но наслаждаться долго он ими не планирует, поскольку уже имеет верный план побега и, самое скорое, через неделю уже напишет пфальцграфу письмо откуда-нибудь с берегов Боденского озера… На следующий день пфальцграфский палач сжег ему кислотой лицо и руки, вскрыл брюшину, а после раздавил гидравлическим прессом на площади. 

Вольфрам обвел взглядом всех присутствующих рутьеров. Пьяный или трезвый, он умел заставить их слушать себя. И настраивать на серьезный лад.

- Мы – рутьеры. Если мы что-то и умеем помимо того, чтобы глотать собственную кровь, так это смеяться. Мы знаем толк в смехе, неправда ли? Иногда мы мерзнем, завернувшись в лошадиные попоны, и смех заменяет нам треск дров в огне. Иногда у нас подводит кишки от голода, мы смеемся и нам кажется, что от смеха во рту вкус нежнейшего филе. Иногда мы рубимся насмерть, зажав узду в зубах, и смех – это то, что затыкает дыры в нашей шкуре, не давая вытечь всему тому зловонному соку, что булькает внутри нас. Но если зубоскалить без конца, рано или поздно скверно кончишь.

 Юный Гримбер из "Раубриттера", который хотел сделаться рыцарем, но сделался разбойником-рутьером, постигает новые науки. Роккано, холодный город в предгорьях Альб, захваченный бандой отчаянных головорезов. Потрепанный учебный доспех. Пепел на месте былых представлений о рыцарских добродетелях. У него теперь другие учителя и другие принципы. Рутьеры из банды "Смиренных Гиен" прозвали его "Паучок". Но он еще не Паук. Еще нет.