О письме Страхову Толстому о Достоевском

   И так, сегодня я поговорю о письме Николая Страхова Льву Толстому от 28 ноября 1883 года. Вот ссылка на текст этого письма:

   И так, кто такой Федор Михайлович Достоевский и кто такой Лев Николаевич Толстой, мне думается, объяснять нет смысла, но кто такой этот ваш Николай Страхов? Николай Николаевич Страхов (1828–1896) — фигура второго плана, но ключевая для понимания той самой кухни русской литературы второй половины XIX века. Страхов был философом-почвенником, врагом нигилизма и одновременно гегельянецем и критиком.

   Был ли он другом Достоевского, чтобы так говорить? Был, не даром же Достоевский  высоко ценил его философский ум. Но почему же он тогда так пишет о Достоевском?

   А всё потому, что Достоевский был консерватором, недаром же в 1870-е он начал сближаться с консервативно-монархическим лагерем (Победоносцев, Катков, «Гражданин»). Страхов же в это же время всё больше тянется к Толстому, попадая под его мощное влияние. Их дружба держалась на литературном союзе и интеллектуальном интересе, а не на глубокой сердечной привязанности, как у Достоевского с Аполлоном Майковым или у Страхова с Толстым. А когда пришло время подводить итоги, обиды и несовпадение натур перевесили память о былом соратничестве.

   Но почему, почему Страхов написал тогда гладкую, благолепную биографию Достоевского для широкой публики? Во-первых, из-за времени. Ведь какое это было время? Это было время второго года царствования императора Александра III, эпоха реакции, когда Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, находился в зените своего могущества. Он был главным идеологом и наставником Александра III в это время. Именно он уничтожил идею о принятии так важной для страны Конституции Лорис-Меликова, уничтожив «диктатуру сердца» всё того же Лорис-Меликова. «Православие, самодержавие, народность» — эта триада стала государственной политикой в самом жёстком её изводе.

   Именно Победоносцев познакомил Федора Михайловича с цесаревичем Александром и другими членами царской семьи, надеясь, что общение с великим пророком укрепит наследника. Он поддерживал «Дневник писателя», видя в нём мощное идеологическое оружие против нигилизма. Он видел, что Достоевский, в отличие от кабинетных публицистов, умеет доставать до сердца. Знаменитая речь Достоевского на Пушкинском празднике 1880 года стала апофеозом этого союза.

   Ну и во-вторых, главным заказчиком биографии была вдова писателя Анна Григорьевна Достоевская. Она ревностно оберегала образ покойного мужа как идеального, любящего, почти святого семьянина и христианина. Он писал не для себя, а для неё и для публики, жаждавшей жития.

   Так неужели всё, что написано в этом письме, правда? Давайте поговорим только о самом болезненном пункте с девочкой, который создаёт образ Достоевского-извращенца.

   Вот три возможные «правды» этой истории:

   1. Биографическая правда: всё это было в реальности, но это противоречит самой идее Достоевского с его мыслью о «слезинке ребенка» и его горячей любви к детям.

   2. Психологическая правда: это было наваждение, страшная фантазия, которую Достоевский, доходя во всём до предела, мог примерить на себя и озвучить в кругу «своих» как пример бездны, живущей в человеке вообще.

   3. Художественная правда: Достоевский рассказал сюжет задуманной главы, а Висковатов (или сам Страхов) понял его буквально и превратил в автобиографический факт.

   Так где же правда в этом знаменитом письме? Думается, что не в самом Достоевском, а в той болезненной, мучительной трещине, которая прошла через душу Страхова. «Будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всём», — с горьким цинизмом пишет он Толстому, но именно эта фраза выдаёт его главную драму: он сам стал заложником той самой «лицевой стороны», которую так презирал.