Фанат, Брат и герои VHS

Человек в зелёном кимоно был крут, но не как Брюсли. Карате пацаны позднего СССР считали боевой магией, а «Фанат» на полном серьёзе преподносился на ЦТ как фильм о советском ниндзя. Видаки имелись процентов у десяти населения. Это Перестройка, чо.

Зина Корзина в своём Дзен считает кино о Малыше так себе чернухой, плотью от плоти того дикого времени. Где-то она права на все сто, где-то, как с упоминанием картин Валледжо, нет. Всё, как водится, просто – что точки зрения у всех разные, что порой ошибаются в мелочах даже эрудированные люди. 

Со вторым всё проще простого, яснее ясного и доказательств особо не требуется. Валледжо, он же Валледжио, он же Борис Вальехо, безгранично обожаемый во времена оные и в пору восьмидесятых с девяностыми качок-художник, почти скрипач-каратист слово чести, не имел никакого отношения к кино о Малыше. Альбом, нужный для записанного телефона какой-то там девы лёгкого поведения, потребной фильму исключительно за-ради обнажённых персей, принадлежал кисти с карандашами иного мастера в варваров, мечи, фигуристых красоток и совершенно не гипертрофированных мускулов. И речь об отце-основателе современного фэнтези-рисунка и это есть Фрэнк Фразетта. Именно на обороте иллюстрации рассказа Говарда о киммерийце, воюющем с асгардцами, Егор записал номер нимфы, спасённой от любителей доступной девчатины различными тренированными частями тела главного героя. 

Это было просто, то не сказка, а смазка, а про самого Малыша и культовость дальше.

Наши советские каратисты повторяли трюки фильмов и превращали постановку во что-то большое. Наши борцы, боксёры и самбисты урабатывали противников, наши десантники и морпехи боролись с наймитами капитализма на экранах, а наши разведчики побеждали все и вся в байках. Настоящие герои того времени привыкли носить выцветшую афганку, имели обязательную медаль благодарного народа ДРА, увольняясь домой в двадцать – носили усы, схоронили немало настоящих друзей и в чём-то равнялись отцам-дедам, сломавшим хребет фашне Европы. И совершенно не понимали до какого-то времени – как жить дальше.

Видеосалоны не давали ответа на «как быть». Они показывали – как хочется здесь и сейчас, а если герои тех боевиков, хороших, плохих, так себе и никаких умело били морды, показывали крутость, стреляли вместо разговоров и вели себя неуёмно круто, значит, так надо тут у нас, тоже здесь да сейчас, а как выйдет, так выйдет. В крутые боевики мы практически не научились до сих пор, душевность с камерностью растеряли, ну, да и ладно.

«Фанат» плоть от плоти конца Союза. Мы тогда не думали об этом и просто шли по два-три раза восхищаться, поражаться, переживать и ждать, когда Малыш разозлится в хлам, доведённый всякими плохишами до белого каления и, само собой из последних сил, сокрушит жуткого Вышибалу, не кажущегося даже страшным, если б не ужасающе скорченное щачло. 

Малыш, сотворённый молодым Серебряковым из своей физической формы времён спортивной гимнастики, даже сейчас, похожий на всех-превсех героя Ван дама, Лундгрена и даже Скотта Эдкинса, остаётся самим собой – посконно-лыковым отморозком разбойником Кудеяром, умеющим раздать по щам, странновато добрым где-то в самой глубине сгоревшей души и самой жизни времён Перестройки с её совершенно не прячущимися ежедневными ужасами. 

Он звучит той самой странновато-синтезаторной мелодией, под которую Егор странно вылетает из-за кулис цирка, опрокидывая предпоследнего босса, где следом есть лишь Мэтр со стволом. 

Он скалится молодыми хищными зубами, зовёт Крокодила получить в пачу, выписывает течки ногами, всекает всем необходимым, неуверенно убивается вслед погибшему Гринго, единственно имеющему какой-никакой, а нравственный стержень. 

Он пришёл вовремя, оказавшись, где и когда надо вместе с боями без правил, качками из полуподвальных залов, самым началом рэкета и пронизывающе ужасной жести девяностых, где на смену герою Серебрякова приходили разные персонажи, в основном оказываясь афганцами вроде Рекса-Савелия Говоркова или Американбоя совместно-украинского производства, порой чередуясь со сказочно хорошими ментами а-ля Штемп, или ещё кем-то с улиц разбитых фонарей. 

Он пришёл вовремя и растворился в темноте времени, уступив дорогу следующему настоящему герою, народно-любимому до сих пор и вместо ногорукомахательства предпочитающего старые-добрые стволы, порой даже заряженные шляпками от гвоздей.

Да, где-то так оно и есть, точно вам говорю.