Джокер и Футболист. Древний Рус идет по миру 3

Москва встретила нас не торжественно, а деловито.

Не фанфарами. Не плакатами на полнеба. Хотя плакаты тоже были — куда без них, страна у нас любит, когда лозунг размером с пятиэтажку. Но по-настоящему Москва встретила нас звуком трамвая, мокрым асфальтом после ночного дождя, горячим железным запахом метро, и еще этим своим особым ритмом — будто город не идет, а несется, слегка наклонив голову вперед, как человек, который опаздывает сразу на три судьбы.

Мне это понравилось.

Ленинград — он умный, тонкий, сдержанный, иногда театрально печальный, как профессор, который знает про мир что-то неприятное, но из вежливости молчит. Москва другая. Москва — хозяйка ярмарки. Шумная, тяжелая, теплая, бесстыже уверенная. Если Ленинград умеет смотреть, то Москва умеет брать.

И вот сегодня она брала нас — целиком, с кедами, с мячами, с нашими девчонками, с нашими преподавателями, с новенькими студенческими удостоверениями МГУ, с ощущением, что лето кончилось, школа провалилась куда-то вниз, как отработанная ступень ракеты, и началась уже совсем другая история.

— Латин, не спи, — сказал Витя, пихнув меня локтем. — У тебя лицо, как у человека, который понял устройство мира и расстроился.

— Я понял устройство автобуса, — сказал я. — И уже почти смирился.

Автобус, который вез нас к залу, действительно был отдельной метафизической системой. Скрипел он так, словно на каждом повороте принимал нравственное решение, ехать дальше или все-таки героически умереть за Родину. По проходу болтались спортивные сумки, сзади ржал Серый, что-то вполголоса втолковывая Вано, а впереди Вик Викыч сидел с лицом полководца, который ведет армию на решающую битву и заранее знает, что половина бойцов придурки, но его, полководца, это не остановит.

Я сидел у окна, смотрел на улицы, на мокрые деревья, на прохожих, на милиционера у перекрестка, и думал о том, что мир разгоняется.

Раньше это была просто красивая фраза. Теперь — уже нет.

Романов, Алиев, Примаков, Крючков — странная команда для нового времени, если смотреть на это глазами человека, прожившего не одну жизнь и повидавшего политиков такого уровня в мирах куда более шумных, страшных и кровавых. Но здесь они поймали главное. Молодежь. Не как украшение на трибуне. Не как комсомольский фон для старых речей. Как двигатель.

Спорт. Информатика. Университеты. Клубы. Турниры. Стипендии. Поездки. Практика. Обмены.

И — символ.

Очень смешно. Я.

Не люблю быть символом. Символ — это почти всегда человек, которого хотят упростить. Превратить в плакат. А я, уж извините, устроен сложнее плаката. У меня внутри слишком много памяти, слишком много прожитых смертей, слишком много ломаных дорог, чтобы добровольно стать улыбающимся мальчиком с лозунгом в руке.

Но — думаю я — если уж тебя все равно используют, то почему бы не использовать это в ответ?

Если через меня можно протащить в страну нормальные лаборатории, сильные команды, реальные турниры, новые кафедры, живых людей с мозгами и азартом — я переживу то, что кто-то наверху считает меня хорошим символом новой эпохи. Не самое страшное из того, что со мной случалось.

— Дан, — обернулась Ася с соседнего ряда. — Ты опять такой вид сделал.

— Какой?

— Будто сейчас выйдешь и свергнешь кого-нибудь.

— До матча или после?

Она фыркнула. Волосы у нее сегодня были собраны небрежно, будто она не собиралась быть красивой, а так, случайно получилось. Это, конечно, самый опасный вид красоты — как будто без усилия, без заявки, без объявления войны. Голубая блузка, темная юбка, легкая насмешка в глазах. Журналистка. Будущая. Уже почти настоящая.

— После матча, — сказала она. — До матча ты у нас приличный.

— Вот за это и люблю советскую прессу. Вера в человека.

— Я еще не советская пресса.

— А кто?

— Я — твой персональный кошмар.

— Сомнительно, — сказал я. — Мои кошмары обычно выше двух метров и с ножом.

— Дан, — сказала она почти ласково, — не выпендривайся.

И отвернулась.

Я улыбнулся. Ну да. Конечно. Не выпендривайся. Очень своевременный совет человеку, который идет играть первый официальный студенческий матч сезона против команды из Лос-Анджелеса в рамках нового советско-американского турнира, на который смотрят и министерства, и обкомы, и телевизионщики, и КГБ, и толпа студентов, и черт знает кто еще.

Не выпендривайся.

Это как сказать грому: не греми так драматично.