Хроники деликатного режима. Патч №1. Все виды стирки (18+).

Барабан современной стиральной машины крутится бесшумно, как гироскоп космического корабля. Настоящий хай-тек. Деликатный режим. Тридцать градусов. Без отжима. Я сижу на полу, прислонившись спиной к холодному кафелю, и смотрю на мыльную пену за стеклом. Я теперь большой и знаю все виды стирки в этой жизни. Мама много говорила о своем времени.
Сначала была река. Самое забавное время в ее детстве. Пахло тиной, кувшинками и мокрым деревом. Она рассказывала, как они девчонками одновременно и купались, и стирали, и смотрели захватывающий аттракцион: огромные мыльные пузыри срывались с ткани, лениво растекались по течению и исчезали в набегающей волне. Полная свобода.
Потом, когда они переехали в новый дом, по рассказам мамы, появилась ребристая доска в цинковом тазу. Адский, монотонный скрежет костяшек о металл. Ручная стирка с замачиванием — пальцы после неё становились белыми, сморщенными, как у утопленника. Следом — полуавтомат «Сибирь» с отдельной центрифугой для выжимания. Мама смеялась, вспоминала, как машинка ревела как ракета на старте, прыгала по всей ванной, и её нужно было держать вдвоём, чтобы не разнесла стену.
А теперь — эта. Бесшумная. Стерильная. Вода внутри делает ленивый полуоборот. Я поднимаю глаза, смотрю на круглое стекло дверцы и вижу свое уставшее отражение.  А потом фокусирую взгляд на том, что крутится внутри. Там плавает нога. Она стала очень чистой.  Белоснежной. Прямо как новенькая. Я нажимаю на паузу. Машина щелкает затвором, сливает воду. Я открываю люк, запускаю руку внутрь и достаю её. Мокрый, безупречно отмытый пластиковый обрубок протеза. В коленном узле тускло поблескивает титановый шарнир. Я шутливо прикладываю его к своему бедру. Нет. Слишком короткий. Прижимаю мокрый пластик к лицу, втягиваю носом воздух. Он должен пахнуть синтетикой и порошковым кондиционером, но на одно короткое, сумасшедшее мгновение сквозь химию пробивается плотный, карамельный аромат дорогих духов. Запах матери.
Память тут же с хрустом швыряет меня в то душное, бесконечное лето в Магати. Наш главный населенный пункт, центр местной вселенной, зажатый между рельсами и лесом. Мне было восемь. Я тогда во всех красках расписал маме, как наступил на ржавый гвоздь у речки, как рана гноится и как мне больно до слез. Достал в старом сарае чьи-то тяжелые деревянные костыли. И целых три недели я ковылял, стучал ими по пыльным дорогам всего Магати. И все, абсолютно все смеялись надо мной. И мама тоже. Она стояла у крыльца, вытирая руки о фартук, и громко хохотала: «Глядите, наш дедуля идет, старый волк! Смотри не споткнись о хвост!».
Мне было очень обидно, я злился, до дурноты.  Просто не хватало её внимания. Я хотел, чтобы она наконец обняла меня, испугалась за меня.
А она... она всё поняла с первого дня. Да, я всё это придумал. Симулировал от первой до последней слезы. И вместо жалости получил уничтожающий, коллективный смех.  Лицо горело от стыда. Я возненавидел те моменты. Я думал, она жестокая. Она со всеми заодно.
А сейчас... сейчас я отдал бы всё, чтобы снова услышать этот её громкий, живой смех. Ведь теперь я понимаю: она просто пыталась выбить из меня эту дурную тягу к моему выдуманному безумию. Подшучивала, чтобы я стал нормальным, не такой как сейчас. Завороженно смотрю на этот протез. Это всё, что у меня от неё осталось. Она ушла к квантам. Растворилась в цифровом безвременье, рассыпалась на атомы, оставив после себя только эту искусственную конечность. Это единственное, чем можно гладить себя вместо ее ладоней, либо поставить на её пустой стул к праздничным приборам в новогоднюю ночь, когда совсем грустно.
Но ничего не поделаешь. Надо стирать. Я перепробовал на своей машинке все существующие режимы: «Хлопок», «Синтетику», «Интенсивную стирку». Но выбрал один — самый деликатный, для шелка. Потому что на пластике протеза еще сохранился мамин капроновый чулок. Старый, заштопанный на пятке. Пластик коварен, он притягивает к себе всю грязь, пыль и статику, поэтому приходится стирать его снова и снова. Чтобы чулок оставался целым. Я запускаю машину по новой. Барабан трогается.
Почему она не захотела спасать себя? Этот вопрос выжигает меня изнутри уже который год. Почему она до последнего рассказывала нам сказки, что какой-то алтайский дух ей поможет, а современная, сильная медицина — бессильна? Что это было? Глубокое, тайное понимание каких-то высших жизненных процессов? Или банальный, эгоистичный страх перед врачами и операцией? Попытка цепляться за жизнь через свои глупые суеверия из-за ужаса совершить ошибку? Страх, ради которого она была готова положить на кон собственную жизнь — и проиграла. Разве можно быть таким эгоистом ради спасения своих собственных страхов? Сколько можно их спасать, мам?
Но я не боюсь. Я не боюсь стирать твои протезы. Если эти чулки порвутся от трения о барабан, я их обязательно заштопаю. Сам. Возьму иголку, капроновую нить и сделаю аккуратные стежки. А потом снова принесу их к тебе, туда, на твои цветочные, безмолвные холмы. Посижу рядом. Послушаю ветер и местных постояльцев. И снова унесу их оттуда с собой. И снова буду стирать. Каждую субботу.