"Смерть Иваныча" - глава 56. Отрывок из романа "Ожившие по ошибке" Ары Богданяна

‑ Юлечка ... Юлечка ... ‑ тихо вылетало из тонких и бледных губ Ивана Ивановича.

Скелет‑Юлия, вместе с Кириллом, уже была в пути, и Кирилл ехал так быстро, как мог.

В эту минуту, лёжа на диване, Иван Иванович, совершенно не узнаваемый, и потерявший свои привычные черты лица, доносил свой шёпот, свой зов, так далеко, как мог, далеко за дачу, к огромному лесу. Рядом с Иванычем больше не было дощатого стола, его убрала дочь Люда. Дочь стояла теперь, где‑то поблизости, крепко обняв себя за плечи, и вглядывалась в небо, которое было во мраке; она понимала, отец уходит; знакомая врач Люды, недавно обследовав Иваныча, честно сказала ей, что пытаться продлить жизнь отцу, уже бессмысленно. Теперь женщина ощущала секунды, прощаясь с отцом, пока вокруг распластался серый, тяжёлый полдень, и уже как конвой выстроились в ряд вековые дачные сосны. Людмила, вся побледневшая, над которой глухо шумели вершины этих сосен, с каждой прощальной секундой ясно ощущала, как они медленно вытягивают последние остатки жизни и из отца, и из самой дачи, и поэтому обнимала себя за плечи ещё крепче. Людмила слышала каждый тихий шёпот отца, а шум сосен будто не перекрывал этот шёпот, а наоборот, усиливал его громкость, и плечи Людмилы ощущали страх всё сильнее, каждый такой шёпот заставлял их знобиться.

Но в какой‑то момент стало тихо; сосны перестали шуметь, а вместе с ними пропал и шёпот отца. Глаза Людмилы посмотрели на отца, набравшись наконец смелости, ‑ кажется, его губы успокоились, перестали звать Юлечку, и кажется, они чуть изогнулись, будто улыбаясь. Тогда Людмила почувствовала, как тело отца будто что‑то проживает, ‑ и вдруг застыла от этого ощущения. И она была права: Иваныч был там, где ещё молодым и талантливым юношей, весело и энергично держал в руке стопку своих драгоценных бумаг, на которых писались и рисовались его первые научные идеи и откровения; он стоял где‑то в школьном дворе, дружественно махал рукой своим товарищам, весь светлый, добрый, умный, смелый, в белой рубашке, с красным пионерским галстуком и в очках. Как же Иваныч был похож на Бориса Макарова в те годы, в той советской жизни, ‑ с той лишь разницей, что его ценили и обожали.

Улыбка Иваныча стала ещё заметней, когда вдруг, из того мрачного неба над головой дочери, просочился первый, совсем тонкий солнечный луч. И луч света нежно упал именно на кривой, но по‑прежнему гордый нос Иваныча. В этот момент, Людмила чуть ослабила крепкое объятие своих плеч, и они чуть задышали. Сверху пошло ещё больше света. Теперь всё лицо Иваныча, бледное и неузнаваемое, плавно залилось солнечным светом и теплом, и тогда стало уже узнаваемым. Глаза Людмилы наконец поймали лёгкое движение пальца отца, и наконец почувствовали его дыхание, ‑ оно точно было, и было спокойным, нежным, и словно шло из той глубины памяти, где молодой Иваныч продолжал махать своим товарищам, рядом со школой имени Пушкина, и махал теперь в солнечном свете. Уши Иваныча теперь улавливали фразы из того солнечного кадра, ‑ «Иван, ты нам и нашей стране роботов сделаешь, мы верим». И сам молодой Иваныч, в той советской солнечной вспышке, всё улыбался и помахивал рукой так, будто отправляя этим жестом полетать по Москве свой блестящий ум. И как завертелось всё в памяти старца, в этом светлом океане, ‑ там появились весёлые посиделки молодости, сияющие лица друзей, гордые за себя и за своих близких, устремлённые в такое же светлое будущее.

Грудь Людмилы, которая будто улавливала историю сама, без участия головы, задышала глубже и чаще. А вокруг уже от мрачного полудня не осталось и следа. Теперь стоял чистый, солнечный и ясный день, а сосны уже будто стали легче, живее, и будто сами смотрели в будущее, несмотря ни на что. И тот огромный лес превратился теперь в солнечный мирок, и Людмила медленно, с облегчением и трепетом повернула взгляд именно туда, и лес будто теперь чуть посмеивался над ней, добро и нежно. А потом, там же Людмила заметила, как появился черепок. Это шла Скелет‑Юлия, держась за руку Кирилла. Да, она была чёрненькая, с дырками на черепе и костях, но издалека, она будто светила, словно свет прорывался через неё, ‑ и даже её чернота казалась милой. Если бы Иваныч мог взглянуть туда, прямо сейчас, он увидел бы чебурашку, идущую к нему, взявшись за ручку крокодила Гены. Сердце Людмилы всё больше наполнялось теплом, когда она смотрела на медленно приближающуюся Юлию, и на то, как лучи света послушано ныряли в каждую её прогоревшую дырочку, потом застревали там, а потом, с каждым её шагом, вспыхивали заново, и тогда казалось, будто Юлия соткана из самого солнца. И Людмила созерцала их приближение до последнего момента, пока они не остановились перед ней.

‑ Иди Юлечка, иди к нему. – тихо сказала Людмила, сдерживая слёзы.

Кирилл подошёл к Людмиле, тихо коснулся её плеча, и оба стали смотреть, как Юлия присаживается на край дивана. Медленно её почерневшая костяная ручка коснулась бледной, покрытой чёрными точками, руки Иваныча; чёрные глазницы Юлии смотрели неподвижно на его лицо. Металлические пальчики мягко прошлись по холодной коже. Тогда, тело Иваныча будто залилось теплом, и глаза его приоткрылись. Иваныч чуть повернул голову. Солнечный луч попадал прямо ему на очки, и он чуть напрягся, и ещё чуть отвёл лицо в сторону, и тогда сквозь стёкла очков он увидел чёрное, и при этом золотое, искрящееся лицо. Ладонь Иваныча трепетно скользнула по металлическим пальчикам, и сердце сразу узнало свою Юлечку. Словно до конца не загораживая зелёные сосны и синее небо, черепок Юлии глядел на Иваныча вместе с ними, застыв перед ним в печальной улыбке, и продолжая блестеть этой странной чёрно‑золотистой смесью.

‑ Юлечка? – тихо, с волнением произнёс Иваныч. Как же ему не хватало сил сильнее обнять её ручку...

‑ Это я. – послышался нежный голосок.

Тогда, рука Иваныча медленно приподнялась, из последних сил, и его тонкие, длинные пальцы коснулись той искрящейся от солнца дырочки на её костяной щеке.

‑ Что с тобой сделали? ‑ тихим, шипящим звуком выронил Иваныч, на пределе сил гладя черноту на Юлечке, которая пропадала под солнечным лучом, словно луч специально хотел скрыть эту страшную правду от уходящего Иваныча.

Краешек острого пальца ощутил, как костяная щека Юлии чуть задрожала. Но секунды таяли, и Иваныч ощущал, как сосны за печальными глазницами Юлии торопят его, зовут к себе.

‑ Ты бережёшь свою Черепаху, милая? – из последних сил произнёс Иваныч.

‑ Мою Черепаху никто не смеет трогать. – последовал нежный, и уверенный ответ; ответ не правдивый, но тот, который Иваныч слышал в лаборатории, и тот, который желал услышать сейчас, в этот последний миг.

Последний раз пройдясь пальцем мимо глазниц Юлии, Иваныч сделал последний, глубокий вдох, наполнившись той золотой любовью, которая искрилась и нежно лилась на него через чёрные, глубокие, печальные глазницы Юлечки. Тогда, черепок Юлии медленно растворился, и приблизилось синее, светящееся небо, куда тянулись порхающие края сосен.