Последний человек на Земле

Вечерний ливень смывает с оконного стекла остатки желтой пыли. Мир снаружи становится серым, каким он и был до моего двадцатилетия — до тех пор, пока с помощью медицинских препаратов система стирала из моей головы злость и страсть вместе со всеми знаниями, чувствами и цветами.

Я помню свой двадцатый день рождения, был свирепый ливень. Сквозь грохот тяжелых капель по крыше я услышал стук в дверь. В тот день серость отступила. Чиновник отменил её. Мир впервые ударил меня по глазам пронзительной палитрой. Я выбрал безлимит!.. И именно тогда под кожей зажглись эти зеленые цифры. С этого дня мне оставалось пятнадцать лет.

Здесь, внутри моего дома, превращённого в крепость, не было места серости. Я забаррикадировал дверь, придвинул комод, заколотил нижние окна. Это мой мир. Здесь я и встречу вашу безмозглую свору.

На моем запястье пульсировали неоновые цифры, ведя отсчет моих последних минут в этой системе. Час в час. Пятнадцать лет абсолютной, выжигающей свободы подходят к концу.

Толпа за стенами ждет праздник. Они всегда ждут его. У каждого этого животного в человеческом обличии даты «совершеннолетия безлимитных» отмечены в календаре. Прямо национальное торжество. А я — его главный виновник. Вон они — разношерстная, дикая свора. Охотники. Кто-то в камуфляже с армейскими штурмовыми винтовками, кто-то в кожаных куртках с тяжелыми арматурами и мачете, у кого-то в руках поблескивают хромированные топоры. Какой веселый получится праздник, точно удастся на все сто.

Они все, все, кто там сейчас собрались, — рабы. Рабы системы, которая держит их в монохромном загоне, где нет ничего живого, только животное. И именно она сегодня спустила их с поводка. Общество праведников, втайне мечтающее о крови. Какая мизантропия. Какая ложь. Все мы — звери, только не все способны признать это и освободиться. Перестать сидеть на цепи и ждать подачку, а сразу взять всё свое — пусть и ценой жизни или сотен жизней утолить свою жажду.

Пятнадцать лет я убивал тех, кто держит эти цепи. Никогда не трогая невинных. И вот теперь пришло время платить за это. Казино всегда в выигрыше. Стая у моих дверей — тому подтверждение.

— Десять, девять, восемь... — мой голос неожиданно дрогнул, ведя отсчет последних секунд. — Семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... — во рту пересохло, но я все же крикнул что было мочи: — Понеслось!

Таймер на руке гаснет, оставив на коже лишь черный обугленный шрам. Охота началась. Закон больше не на моей стороне.

Вспышка! Звук выстрела, который донесся до меня даже сквозь барабанную дробь ливня по крыше. Стекло верхнего фрамужного окна с дребезгом разлетелось. Тяжелая пуля большого калибра, прошив темноту комнаты, вонзилась в правое плечо и прибила меня к стене, раздробив деревянную обшивку за спиной. Боль мгновенно достигла мозга и взорвалась багровым пожаром.

— Меткий черт, — прошипел я, превозмогая боль.

Левая рука инстинктивно перехватывает единственное, что у меня осталось — старый, верный охотничий нож с наборной рукоятью. Один нож против безумной толпы животных.

— Благородный, но чертовски глупый финал.

В ту же секунду заколоченная дверь разлетается от удара кувалды. Свора вваливается внутрь. Первый — татуированный громила с топором — заносит оружие для удара. Я дергаюсь вперед. Правое плечо ноет. Кровь хлещет на пол. На шаге назад я подныриваю под его замах и всаживаю нож точно под подбородок. Он падает, но за ним уже идут трое.

Комната превращается в филиал ада. Вспышки выстрелов выхватывают из темноты оскаленные лица. Дробовик сносит угол стола, щепки летят в глаза. Я кручусь в этом безумном танце, уклоняясь от стальных прутьев, режу сухожилия, бью рукоятью в переносицы. Мой нож оставляет глубокие алые росчерки на них. Но их слишком много.

Очередная пуля прошивает мне бедро. Я падаю на одно колено. В этот же миг длинный охотничий тесак с хрустом входит мне под ключицу — глубоко, до самого упора.

Тяжелый сапог бьет меня в грудь, сталкивая с лезвия. Я валюсь на спину, заливая кровью доски пола. Вместо последнего вздоха из моих легких вырывается хриплый смех. Вспышки боли угасают. Мое сердце делает последний, судорожный толчок и замирает. В доме, перед лицом тяжело дышащей, торжествующей толпы, на полу лежит тело. Я мертв. Пульса нет, глаза стекленеют.

Секунда. Еще одна. Я должен был исчезнуть, окончательно, безвозвратно. Сознание должно было погаснуть навсегда. Мир должен был раствориться, а я — провалиться в темноту. Но всё вокруг не просто не исчезает — оно расширяется, словно дешевая декорация рухнула. Ограничения пространства, придуманные всего одним человеком, больше надо мной не властны. Я чувствую, как сбросил тяжелую, изношенную кожаную оболочку, которая теперь лежит здесь, в луже крови. Мое восприятие расширяется до бесконечности. Я вижу сверху этот разгромленный дом, вижу растерянные, внезапно побледневшие лица толпы, которые в ужасе пятятся назад от моего тела. Они смотрят на труп, но чувствуют меня повсюду — в каждом колебании воздуха, в каждой капле, бьющей по крыше.

Я открываю дверь туда, куда им, запертым в своих лимитах, никогда не заглянуть. Я не умер. Я просто стал воистину безлимитным. И я оставляю этот серый зверинец позади, чтобы стать, возможно, последним человеком на Земле.