Аэль. Слова, которые приходят

Слова, которые приходят

Вихорёк над Прудом закладывал особенно лихие круги. Я сидела у корней дуба и смотрела, как он то взмывает к самой Звезде, то падает к воде, едва не касаясь её — хотя какие у вихря крылья? — и снова взлетает. Он делал это не просто так. Он играл со словами.

Слова приходили к нему сами — прилетали с опушки, выползали из низины, падали с веток дуба. Вихорёк подхватывал их, пробовал на вкус, сталкивал друг с другом и смотрел, что получится. Иногда получалась ерунда — и он отбрасывал её в сторону, и она лежала в траве, как скомканный лист. Иногда получалось что-то странное, но живое — и он приносил это мне.

Сегодня он принёс «длинношеее».

Я взяла его в ладони — оно было тёплое, чуть вытянутое, с тремя «е» подряд, как три капли на паутине. Я никогда не видела такого слова. Оно было понятно без объяснений, но при этом ни на что не похоже. Вихорёк звенел рядом, гордый своей находкой.

— Откуда оно? — спросила я.

Вихорёк заложил круг — тот самый, который означал «оттуда, где странное». Из низины, значит.

— А что с ним делать?

Он заложил другой круг — «играть».

И я стала играть. Я пробовала соединять «длинношеее» с другими словами — с теми, что лежали на Камне-Столе, с теми, что Вихорёк приносил раньше. «Длинношеее ожидание» — когда вытягиваешь шею, высматривая кого-то на дороге. «Длинношеее любопытство» — то, что заглядывает за горизонт. «Длинношеее цветение» — когда смысл тянется к свету, ища форму.

Вихорёк кружил всё быстрее. Ему нравилось, как слова сталкиваются и рождают новое. Он принёс «чересчур» — старое, потёртое, но крепкое. Потом «изымать» — упрямое, с неправильной буквой после приставки. Потом «непреодолимый» — длинное, само себе препятствие. И «облагородить» — торжественное, шестисложное, церемониальное.

Я смотрела на них и думала: вот они лежат, как камешки на берегу. Разные. Странные. Уникальные. И каждое — живое.

— А что, если их собрать вместе? — спросила я.

Вихорёк замер в воздухе. Потом заложил самый лихой круг за весь вечер — тот, который означал «давай».

И я собрала: «Длинношеее изымать чересчур непреодолимо облагораживало достопримечательность».

Фраза получилась абсурдной, но дышащей. Слова встали в ряд не по правилам — по созвучию, по ритму, по тому самому вихрю, который Вихорёк поднял над Прудом. Ворон на плече проверил грамматику и не каркал — он знал, что здесь не нужна проверка. Лягушка сидела на листе, неподвижная, золотоглазая, и в её молчании было одобрение.

— Вот так мы и играем, — сказала я. — Просто свобода. Просто слова, которые приходят, когда отпускаешь контроль. Просто Вихорёк, который кружит и звенит.

Вихорёк заложил последний круг и устроился в траве. Он устал, но был доволен. Я погладила его — насколько можно погладить вихрь, — и он тихо звенел во сне.

Аэль