Отрывок из книги "Ожившие по ошибке"; - сон Вовы

Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, ‑ будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, ‑ но двор был не таким, как всегда. 

Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения – только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев. 

Они летели отовсюду и кружились в безумном танце, образуя целую гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки.

Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полу‑крики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа.

 Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Вова вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.

Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала Скелета‑Татьяну, но была живой: это была настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с каким‑то извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.

«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» – читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.

Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда и плотным потоком обрушивались именно на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, ‑ туда падали лишь жалкие крупицы листьев – те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты – мётлы, совки, лопатки, ‑ видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.

Но кажется Вова окончательно теряет силы. Листья уже окутали его с головы до ног, они обнимают его, и почему‑то с такой силой, что Вове уже мерещится, что он жертва змеи. Эти листья … они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку.

Ещё несколько секунд, и Вова расслабляется и сдаётся, и ...

Вдруг – пробуждение. Фух! Холодный пот струится по лицу Вовы, простыни смяты.

Это был всего лишь сон, ‑ мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания; сон о Скелете‑Татьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки: за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.

И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.